За­му­жем в Аме­ри­ке. Средь шумного бала...

Ир­ку­тс­кая жур­на­ли­ст­ка Ма­ри­на Лы­ко­ва, несколько лет на­зад вышедшая за­муж за аме­ри­кан­ца, про­дол­жа­ет рас­ска­зы­вать чи­та­те­лям «Пят­ни­цы» лю­бо­пыт­ные ве­щи о жиз­ни в США и о сво­ем за­му­же­ст­ве.

Все приходит вовремя. Даже чудеса.

— Маринка, все хорошо.

— Хорошо? Ну, тогда ладно. А то я переживала, что пригорело.

— Да нет, с фигурой у тебя все хорошо, — говорит Он, жуя только что приготовленный мной картофан. — А картошка у тебя получилась вкусная, хоть и некрасивая.

Моя голова занята картошкой, что я ему только что пожарила. Я картошку за почти семь лет жизни в Америке ну, может, от силы раза два жарила. Но вот появился Он и просит жареной картошки. Так, чтобы с лучком. С грибочками. Под селедочку. По-нашему. По-русски. И я, надев фартук, который пылится на крючке за дверью, ведущей на кухню, начинаю исполнять его желания. Потому что так положено. Потому что я — его будущая любовница.

В отрочестве я прочла рассказ про то, как к геологам, безвылазно живущим в тайге, приехал новый человек. Мужественный и степенный, он в первый же вечер был встречен оладушками с изюмом. Неказистыми и непрожаренными. Приготовила оладьи к ужину единственная в партии геологиня, о возрасте которой мало кто догадывался. Ни один из мужчин экспедиции не воспринимал ее всерьез: была она «мужик в юбке» да «свой в доску парень». Курила, смачно сплевывая. Сидела, широко, как мужик, расставив ноги... И вообще женского в ней словно бы и не было ничего. И она никогда прежде ничего в жизни не готовила. А тут на тебе! Оладьи! С изюмом! Она! Испекла! Сама! Геологи, знавшие ее долгие годы, онемели. А она подкрасила глазки, помыла волосы, причесалась, приоделась, если так можно сказать применительно к жизни в таежном зимовье, и вообще начала играть роль образцовой хозяйки. А новый человек даже в ее сторону и не посмотрел.

Я чувствую себя примерно так же: не жарила, не парила, и вот на тебе! Даже фартук нацепила! А он еще и водочки потребовал к обеду. Да чтобы холодненькой. Такой, чтобы бутылка — с изморозью. И я вытаскиваю из серванта бутылку водки «Байкальская», что привозила непьющему тогда еще жениху, а теперь мужу, уже лет так двенадцать назад. Я обтираю с бутылки пыль...

— Эх, хорошо пошла! Даже и теплая, а как хорошо пошла! Что за водка такая?! — удивляется Он, водя пальцем по бутылкиной груди, где выпукло обозначен Байкал.

— Наша. Иркутская. «Байкальская»...

«...и чем случайней, тем вернее…» — это Пастернак про нас с Ваней. Мы встретились слу-чай-но. Не должны были. Но встретились.

Мне не нравится его внешность. Он низок ростиком. Лысоват. Откровенно стар. Широкоскул и чрезмерно волосат. И вообще как-то странно целуется. Но я отчетливо понимаю, что если не он — то кто? Я понимаю, что если я решила-таки изменить к концу седьмого года семейной жизни собственному мужу, то делать это надо исключительно с Ним. С нашим. Со своим. Не, боже упаси, с американцем. (Эти — семьянины такие, что на других женщин и не смотрят.) Не с мексиканцем. («Нельзя же уж так-то низко падать!» — слышатся слова моих русских подружек, как-то вдруг взявшихся обсуждать вроде бы ради смеха эту не слишком приличную тему.) А других тут и нет.

Зато мне с Ним хорошо. Он жарит вместо привычных стейков на гриле настоящие шашлыки. На настоящем огне и на березовых дровах. Он без конца юморит, искренно упрекая меня в абсолютном отсутствии чувства юмора. Мне и вправду не смешны его старые и бородатые анекдоты еще советских времен, но сказать об этом я ему не решусь никогда: зачем человека обижать? Уж лучше пусть думает, что я — царевна Несмеяна. Я люблю слушать его голос с хрипотцой и песни из репертуаров Высоцкого и Шуфутинского, и те, бардовские. Про «милая моя, солнышко лесное». И вообще, главное его преимущество — это то, что мы говорим (и, главное, думаем!) на одном с ним языке. И пусть он гораздо старше и годится мне в отцы, но на безрыбье и рак рыба. А еще мне нравится его откровенная наглость, которая, известно, второе счастье. Потому что живет он у нас в доме уже седьмой день и съезжать никуда не собирается.

— А что, Маринка, может, и вправду так вот и станем жить, а? Жили же вон Маяковский, Лиля Брик и ее муж втроем, и ничего!

Он хохочет. Но тут же, уже с серьезным лицом, продолжает: «А вообще-то ты должна знать, что я тебя ни с кем делить не смогу. Такой уж я мужчина».

Мужчина он, судя по всему, неглупый. И целеустремленный. Этого у него не отнять.

Познакомились мы с ним Интернете. На сайте знакомств. На том самом, где я безуспешно (для подружки, во всяком случае) пытаюсь найти ей американского мужа.

Муж такой для подруги пока не нашелся, но уже наклевывается вроде как для меня. Не американский, правда, а наш. Русский Ванька. Потому что американский муж у меня уже есть и давно. Целых шесть лет.

— Маринка, вот что я хочу тебе сказать: готовься к тому, что я тебе предложение руки и сердца сделаю. И готов буду сколько угодно ждать, если пообещаешь со своим американцем развестись.

— Вань, а почему я должна разводиться? — такой поворот дела явно не входит в мои планы.

— Потому что я влюблен, Маринка. Ехал к вам, чтобы просто с тобой познакомиться-подружиться. Чтобы в общении раны свои душевные залечить. Я ведь со многими до тебя флиртовал и встречался, но вот начал с тобой говорить по скайпу и эсэмэсками обмениваться, и ты меня захватила. Захватчица!
Он смеется, но как-то горько.

— Меня, знаешь, уже столько раз брат ваш обижал и бросал. Потому что беден я, Маринка, как церковная мышь. А с тобой рядом почувствовал вдруг, что многое еще могу. Что вместе мы многое сможем. Влюблен я, Маринка.

Он приехал знакомиться со мной и моей семьей как король, нисколько на церковную мышь не похожий.

Навез в заваленном льдом автомобильном холодильнике копченой скумбрии (нашей, русской, само собой!) и прочих любимых мной рыбных деликатесов. Икра черная и красная — банками. Хлеб «Бородинский». Масло сливочное наше, российское! Зефир в шоколаде от фабрики «Ударница» аккурат из Москвы. Колбаса «Докторская», которую варят где-то поближе, в Нью-Йорке. Шоколад «Аленка» — плитками. Даже мороженое — вкус моего детства, пломбир, шоколадное, в вафельных стаканчиках и уже почти растаявшее — сумел до нас довезти. Ни один даже самый состоятельный американец на такую широту души и кошелька не способен.

Он приехал, пожил у нас, присмотрелся... и теперь рисует мне то, что увидел. А увидел он следующее:

— Знаешь, Маринка, как я рад, что здесь нахожусь! Я ведь, как пацан, ехать к тебе боялся. Не знал, чего ожидать. Реакцию мужа не мог предугадать. Да и вообще факт твоего замужества — это не плюс, сама понимаешь. Но посмотрел я на тебя в быту, так сказать. Все у тебя на своих местах. Все чистенько, прибрано. С мужем ты в прекрасных отношениях и с уважением к нему относишься. И вообще ты, Маринка, — настоящая женщина. Статная. Красивая. И в то же время мягкая. Женственная. Такая, каких искать и искать. Особенно тут, в Америке. И необычная ты. Не как все. И образованная, и умная. Настоящее чудо, в общем. А Америка, да ты и сама знаешь, меняет наших до неузнаваемости. Особенно тех, в ком стержня да ума и до приезда сюда не было.

— Вань, спасибо, конечно, но ты мне еще до нашей встречи говорил, что тебе нравятся только темнокожие женщины. (Мужчина, такое заявляющий, встречается мне тут, в Штатах, не впервые.) А я, видишь ли, даже с большой натяжкой на черную не тяну...

— Так ведь любовь, Маринка! Сердцу не прикажешь. А я-то тебе нравлюсь хотя бы чуть-чуть?

— Нравишься! Конечно, нравишься! — я не лукавлю. Я говорю правду. Потому что рядом с Ваней (да и не Ваня он, раз старше меня на целых 19 лет) комфортно. Спокойно. Я чувствую, словно бы мы были знакомы с ним целую вечность.

Знаете, как выглядят глаза женские потухшие? Тоска в них. В такие глаза смотреть страшно.

Незамужняя женщина или замужняя — не столь важно, потому что если нет блеска в глазах, то такая женщина словно бы кричит всем своим существом: «Я несчастна!» Но кому это интересно? Мужчинам уж точно этого добра не надо. Им нужна та, что словно бы только-только вынырнула из еще не остывшей постельки. Аккурат за неделю до его приезда у меня снова откуда-то появился блеск в глазах. И сразу же отчего-то снова захотелось ходить на работу. Плавать в бассейне. Устраивать утренние пробежки и разгрузочные дни. Лежать в ванне, вооружившись книжкой и бокалом вина. Захотелось пропалывать сорняки в моем маленьком саду, высаживать деревца, слушать хорошую музыку, петь и танцевать. Снова проснулось желание нравиться самой себе.

Узнав, что ему нравится сиреневый, я тут же начала методично прочесывать магазин за магазином в поисках красивого нижнего белья указанного цвета. Такого не находилось. Все было либо откровенно дешевым, либо откровенно пошлым и в стразах. Пришлось дома доставать из самых дальних углов платяных шкафов всю ту шелковую, хоть и не сиреневого цвета, красоту. Одна ночная рубашка — кроваво-алая и с черными кружевами — меня даже напугала: как быстро летит время! Эту сорочку, бухнув кучу денег, мне подарила Наташка Бизимова уже почти семь лет назад в канун моей свадьбы в Америке...

— Маринка, не стань одиннадцатой.

— ???

— Ты знаешь, я же до тебя с деcятью уже встречался. За три года почти с десятком перезнакомился. В разводе я уже шесть лет, и три года сразу после развода была у меня подруга. Невеста даже. Жили мы вместе. Любовь была. Но кто-то нас сглазил... А про отношения мои с другими десятью я рассказывать тебе не стану, потому что там же не просто телефонные разговоры — обмен эсэмэсками и прочее, но и встречи там были реальные. Но все равно прошу тебя — не стань одиннадцатой.

— Ванечка, что ты имеешь в виду — «не стань одиннадцатой»?

— А то и имею. Не лги мне. Никогда. Пожалуйста.

— Ты о чем вообще? О чем мне лгать, Ваня?

— Ну ладно. Мертвого ты, Маринка, из могилы поднимешь. Хочешь пример? Вот тебе и пример! Встретил я на одном из брачных сайтов женщину приятную во всех отношениях. Стали мы с ней в виртуале общаться активно. Влюбился я. Прилетел к ней при первой же возможности знакомиться, и прожили мы с ней душа в душу целых пять дней. Секс был такооой! В общем, стал я уже подумывать, а не начать ли мне искать работу в ее городе и прочее... И что ты думаешь? Она на предложение выйти за меня замуж вдруг отвечает: «А я, Ваня, вообще-то замужем. Ты уж извини, но так получилось...» И все! У меня к ней тут же всякий интерес пропал. Доверие моментально исчезло. Ну как так можно, а, Маринка? Мы же с ней два месяца общались ежедневно по скайпу, и она что, не могла мне сказать, что замужем? А если бы муж ее нас застукал? Не входило это в мои планы. Собрался я сию минуту и махнул в аэропорт. Подальше от нее, моей несостоявшейся любви...

— Ты же знаешь, что я замужем. Я это и не скрывала никогда...

— Знать-то знаю, но всякое бывает. Вот со мной еще такой случай произошел: приехал я к одной знакомиться. И все у нас опять хорошо, и дети ее — старшеклассники — меня полюбили. Со стороны посмотри на нас — семейная идиллия да и только! Поскольку я ни разу не был в том штате, куда к американке этой темнокожей знакомиться прилетел, то они меня (она и двое ее детей) возили на местные красоты смотреть. И все было просто прекрасно, пока мы о политике не заговорили. О том, что «государство американское скоро развалится, потому что слишком многих недоумков и лентяев кормит, и вообще Обама — урод, каких поискать надо», — то были мои слова. Что тут началось! Испугался я, знаешь, даже. Думал, что она руль из рук выпустит от бешенства!

А она точно словно взбесилась: «Да мы, Америка, — говорит, — таких как ты, всяких разных чужестранцев, кормим; а такие, как ты, еще и плюнуть в колодец, из которого пьют, норовят. Да чтобы я вообще тебя больше не видела в моем городе! Да чтоб ты сдох! Да с тобой ни одна нормальная американка рядом не ляжет!»

Дети ее на моей стороне: «Что ты, мама! Нельзя так! Каждый может иметь свою точку зрения!» А ей хоть бы что! На детей цыкнула. На меня наорала так, что мне хотелось из авто на полном ходу выпрыгнуть. Ей патриотизм ее американский и страна родная ее, Америка, важнее человеческих отношений. Она ведь не подумала даже как-то смягчить то, что я сказал. Не дала мне шанса как-то ситуацию разрулить. Ей взгляды ее политические и президент их — любви нашей важнее. Я-то, дурак, был уверен, что искра между нами приключилась, химия произошла... В общем, вернулись мы в гробовой тишине домой, и я тут же в свой чемодан покидал все свое — и в гостиницу. Она мне слова на прощание не сказала. А рано утром, слышу, в дверь ко мне кто-то скребется. Я обрадовался, думал, она, как все нормальные люди, за ночь одумалась и мириться приехала. Ведь из-за ерунды же накинулась на меня. Из-за политики! Из-за того, что я про президента Обаму нелестно отозвался. Открываю радостный дверь: «Привет! Я тебя в аэропорту на машине встречала, я тебя туда и отвезу», — говорит. «Спасибо, что хоть так обо мне заботишься», — отвечаю. «Да нет, не забочусь я о тебе, Иван, — цедит она сквозь зубы. Я тут исключительно из-за безопасности моего города и штата: не хочу, чтобы такое дерьмо, как ты, тут еще хоть лишний час провело...»

baikalpress_id:  96 115