Замужем в Америке. Русская американка

Ир­ку­тс­кая жур­на­ли­ст­ка Ма­ри­на Лы­ко­ва зна­ко­ма дав­ним чи­та­те­лям «Пят­ни­цы» — она не раз пуб­ли­ко­ва­лась в на­шем еже­не­дель­ни­ке. Несколько лет на­зад она выш­ла за­муж за аме­ри­кан­ца пос­ле зна­ко­м­ства по Ин­тер­не­ту на од­ном из брач­ных сай­тов и пя­ти (!) лет об­ще­ния. Ма­ри­на про­дол­жа­ет рас­ска­зы­вать чи­та­те­лям «Пят­ни­цы» лю­бо­пыт­ные ве­щи о жиз­ни в США и о сво­ем за­му­же­ст­ве.

Русская американка и моя подруга Надя в одном лице измеряет свою жизнь беременностями. Ну, а еще работой. Встречаемся мы с ней не часто, а, даже можно сказать, очень редко, но все равно мы считаем себя близкими по духу людьми, волею судеб оказавшимися в одной, по сути, упряжке. Ведь что такое настоящая дружба? Как по мне, так это словно бы ехать себе вместе в одном поезде, а потом вдруг сойти на одной станции, а может быть, даже на разных, и долго-долго потом где-то блуждать. Не видеться годами. Не слышать ничего друг о друге и друг от друга. А потом вдруг — бах! — снова встретиться случайно в каком-то скором поезде под названием «жизнь» и всегда, несмотря на разлуки, найти о чем поговорить, и поговорить с искренним (!) друг к другу интересом. С чувством, как будто никогда и не расставались. И так до новой остановки этого скорого поезда. А там, за разлуками, знаю, будут новые встречи. Потому что настоящая дружба для нас обеих — это не подарки друг другу к именинам и праздникам, не общие посиделки на кухнях, не пикники и хождения друг к другу в гости (потому что так положено по этикету, что если тебя позвали, то будь любезен, отплати ответным приглашением уже к себе в гости).

...Когда я заочно познакомила с Надей мою близкую иркутскую подругу, то та, как и все прочие из нас сегодня, поступила так: первым делом пролистала хронику Надежды на Facebook. А

как пролистала, тут же высказалась: «Марина, она такая вся избалованная. Видно, что живет отлично, как сыр в масле катается и ни в чем себе не отказывает. Мужским вниманием и подарками испорченная, красивая и неприступная, холодная. Красавица, каких еще поискать. И как ты с ней общаешься?!»

У меня челюсть отвисла: «Надя же многодетная мать-одиночка! Трудяга, каких поискать! У нее бизнес свой, клиентская база, каждое имя в которой — не просто ФИО, но друг для нее. Все обращающиеся к ней за помощью становятся ее верными друзьями, это я знаю не понаслышке. Ее офис в Лас-Вегасе — точно клуб для наших, русскоговорящих, хотя там и американцев немало бывает. Не ради праздного интереса все эти люди к Наде заглядывают, но ищут и находят в ее лице профессиональную помощь. И не нужно списывать со счетов, что все это — в чужой для нее стране. Как говорится, «не суди о книге по обложке!» Она знаешь сколько в жизни хлебнула...»

Вот, например, с мужем Надежда натерпелась. Как только оказалась в Америке, тот ее уму-разуму учить начал: «Ты ко всему должна быть готова. Все должна знать, чтобы быть совершенно независимой от кого бы то ни было и от обстоятельств». Сперва он принялся учить ее водить машину. Затем она должна была слету научиться машину эту ремонтировать. «А что? Американки вон все умеют!» — парировал он в ответ на немой вопрос в ее глазах. «Проколола колесо? А чего ты мне звонишь? Сама, голубушка, сама! Вот, теперь берись запаску менять», — учил ее муж быть по-американски независимой. Ну и научил. Она после нескольких лет замужней жизни в Америке стала точь-в-точь героиня Анджелины Джоли из фильма «Мистер и миссис Смит», потому что Надя все делала сама. Сама ремонтировала свой автомобиль. Сама собирала и ремонтировала мебель в доме и чинила прорвавшие трубы и потекшие краны. Сама косила лужайку перед домом и на заднем дворе. Сама зарабатывала не только «на пудру, на помаду», но и на жизнь всей их семьи. Сама научилась мыслить и анализировать. А потом, поразмыслив, пришла к выводу, что, не боясь засучивать рукава и пачкать руки, она давно приучена жить без мужа. Раскумекала, что умеет все и без его помощи прекрасно проживет.

Вообще-то Надина история пока еще всего лишь сорокалетней жизни уже тянет на целую книгу.

Высокорослая, под два метра, и стройная как березка, красавица и бывшая гимнастка (впрочем, гимнастов бывших не бывает, как не бывает бывших друзей, бывших алкоголиков, бывших наркоманов и таких же бывших офицеров) выросла в России, в семье циркача.

Про цирк и цирковых я лично знаю не понаслышке: мой дедушка много лет спустя после выхода на пенсию подрабатывал в иркутском цирке вахтером. Вечная суматоха и беготня, никакой личной жизни не только у цирковых животных, но и у людей, там впахивающих. Вонь. Грязь. Бесконечный шум, где кажется иногда, что ты очутился в джунглях, где у тебя перед носом одновременно рожает слониха, кричит благим матом и кидается собственным дерьмом макака с неприлично выглядящим и абсолютно голым задом да изо всех сил стараются привлечь к себе внимание страдающие синдромом гиперактивности грязненькие старенькие, непонятно откуда вынырнувшие пудели....

В общем, с тех самых пор, невзирая на не переводящиеся в доме билеты на бесплатное посещение всех без исключения представлений, цирк я не люблю. Он вызывает у меня негативные эмоции. Точно так же, как запах цветущей сирени рождает в голове моей мамы болезненные воспоминания и ассоциации с одним далеким-предалеким июньским днем, когда умерла ее, мамина, бабушка. Мамина бабушка была старенькая, лежала в гробу в платочке, а вокруг гроба было разложено целое море сирени. Мамин отец (тот самый, что подрабатывал позже вахтером в цирке) привез маму в заросли сирени и наказал рвать. Как можно больше. Приговаривая десятилетней будущей моей маме: «Рви, Галочка, рви. Бабушка сирень любит...»

Надин же «цирк» был другим. Надин папа был цирковым эквилибристом, и потому Надя, сколько себя помнит, всегда в цирке с замиранием сердца следила из зрительного зала за папой. А Надина мама была учительницей английского языка. Она, как истинная «англичанка», следила за фигурой и осанкой, и всегда в деловом строгом платье с тонюсеньким черным ремешком, подчеркивавшим осиную талию; говорила, как важно следить за собственной речью. За чистотой в доме. Она не просто говорила, но собственным примером всему этому учила свою дочь. А еще Наденька с младых ногтей впитала мамину любовь к иностранным языкам, к загранице вообще и к заграничной жизни в частности. От папы же Наде досталась сперва любовь к цирку и спорту, а затем и к жизни на колесах.

Потому что был у Надиной мамы План.

Надина мама, скромная учительница английского обычной средней школы небольшого советского городка, твердо знала, что однажды они всей семьей станут подданными гражданами какого-нибудь богатого иностранного государства. Про «богатое государство» сказано, конечно, для красного словца, потому что в те далекие доперестроечные времена любое капгосударство было баснословно богатым по сравнению со строящим социализм Советским Союзом.

И вот однажды Надина мама, провернув огромную организационную работу и подготовив море необходимых для этого знаменательного в жизни всей семьи события, отправилась с Надиным отцом на гастроли. В Америку. Он ехал представлять заевшимся американцам советский цирк, а Надина мама ехала просто как жена. Подошло время возвращаться цирковой труппе домой, в СССР, а родители Надюши словно в воду канули. Растворились. Исчезли в каменных джунглях города-праздника Лас-Вегаса. (Сделав свой выбор, они на долгие годы лишили себя возможности видеть своих детей, отмечать вместе дни рождения, праздновать получение аттестата зрелости, по-людски похоронить собственных родителей, отплясывать на Надиной свадьбе и держать на руках ее первенца... Вместо всего этого, вопреки их ожиданиям о радужном и безбедном будущем, начались скитания по бесплатным ночлежкам и столование в богодельнях. На работу в цирк, как и во множество других разномастных шоу в «городе греха», Надиного папу почему-то брать не спешили. Маме, учительнице английского, тут тоже делать было вроде как нечего: кого учить, если и так все по-английски «шпрехают»? Но о возвращении обратно в Союз не было и речи.)

Надя пошла по стопам отца. Подалась в эквилибристки. Гуттаперчевые. И устроилась работать на круизный лайнер.

Посмотрела разные далекие страны, накупила себе красивой импортной одежды и косметики, о которых в те далекие времена могла только мечтать. Жизнь потихоньку налаживалась: она солировала, ее ценило руководство, она неплохо зарабатывала. А потом случилось непредвиденное: ей уже двадцать семь и она... беременна! Согласно контракту (а с этим на круизных лайнерах строго) ее должны при первой же возможности отравить обратно в Россию. Домой. И больше ей работы не видать как собственных ушей.

Надя это понимала и до последнего, чуть ли не до восьми месяцев как могла беременность свою скрывала, затягивая как можно туже распирающую от молока и боли грудь, растущий как на дрожжах живот. А потом она родила своего первенца и очень боялась, что ее ссадят с корабля в ближайшем же порту, всучат билет на самолет... и живи как хочешь! Но этого не произошло. Ее оставили в труппе, но уже чуть ли не на следующий после рождения ребенка вечер она должна была выступать. И она выступала, и сама себе, закусив губу, клялась: «Следующего ребенка рожу как следует. Не на бегу. Не в перерывах между выступлениями и репетициями. У меня будет свой дом, и там будет детская комната».

Затем Надя вышла замуж. Не помню всех деталей, но точно знаю, что оказалась она дома, на Украине. Забеременела. Родила. И снова все пошло так, как и с первым ее ребенком: бесконечная работа на износ, с утра и до позднего вечера. Никакого столь долгожданного покоя. И муж, который оказался совсем не тем, за кого она его принимала...

Волею судеб (а точнее, стараниями Надиных родителей) она оказалась в Соединенных Штатах Америки. 

С двумя детьми вышла замуж, снова забеременела и вот уже должна была рожать... как мечтам о счастливом материнстве вновь не пришлось осуществиться. Вроде бы и муж есть, и дом свой, и комнатка для новорожденного со всем необходимым в нежных тонах до самых мелких деталей продумана, точь-в-точь как на журнальной картинке... А только мечте пока не суждено было сбыться: тяжело заболела мама. Рак.

У мамы Надиной к тому времени в Лас-Вегасе вовсю расцвел собственный бизнес. Времени она в стране неограниченных возможностей не теряла и, став известной в определенных кругах, помогала как выходцам из бывшего СССР, так и американцам в оформлении документов на получение загранпаспортов, виз, свидетельств о рождении и прочих необходимых в любой стране, где «без бумажки ты букашка», документов.

Надя всю свою третью беременность разрывалась между двумя детьми и больницей, стараясь проводить в больничной палате мамы как можно больше времени и вместо нее отвечая на многочисленные телефонные звонки клиентов, носясь по встречам, забирая готовые документы и отправляя те, что должны быть подготовлены... Время шло, а улучшений в мамином здоровье не наступало. Время рожать, Надя в родильной палате, и тут звонит мама: «Доченька, я совсем слаба, а люди же ждут. Кому интересно, что я умираю? Будь добра, позвони тому и тому. Передай это и вот это, и еще вот то не забудь». Так Надя и рожала — с телефонной трубкой у уха.

...Как-то, проездом домой, в Айдахо, с Гавайев, я на пару дней очутилась в Вегасе.

Думала, что увижу Надю, и привезла ей с Гавайев занятную безделицу: расплющенную под горячим (поправьте, если я ошибаюсь) прессом бутылку из-под водки «Столичная». Совершенно плоская бутылка из-под родной водки могла теперь стать украшением на стене Надиного офиса или же просто разделочной доской для сыра, например, на ее уютной и просторной кухне. Во всяком случае, я так думала.

Звоню Наде, желая узнать, где бы нам пересечься, чтобы я могла передать ей мой подарок. Надя, обычно отвечающая с первого гудка, берет трубку только после третьего. И как-то неуверенно отвечает, что не может сегодня со мной встретиться. «Надь, может, я у двери в твой офис оставлю, а?» — предлагаю я, понимая, как она занята ежедневно и, как принято в народе говорить, «без выходных и проходных». «Нет, там не надо. Не знаю, Марина, когда до офиса доберусь...» — был ответ.

А потом я случайно из нашего разговора намного позже узнаю, что мой звонок застал Надю на операционном столе. Уже будучи под наркозом, она, собрав всю свою волю в кулак, продолжала отвечать на звонки, не считая возможным допустить, что кто-то из ее клиентов решит, что она не работает... Она работала до последнего, пока доктор чуть ли не силком вырвал у нее трубку. С такими травмами, как травмы спины, знаете ли, не шутят. Вот на сороковом году жизни сказалось цирковое прошлое.

Однажды я, будучи в Вегасе проездом из Майами (мы были с дочкой в семнадцатом моем круизе), снова позвонила Наде и снова предложила где-нибудь посидеть, выпить чаю, поболтать, но она вдруг сказала, что не может приехать. Я, зная, что она занята, не настаивала. А потом выяснилось, что ей просто было не под силу сесть за руль и вести машину, а просить кого-то ей не хотелось. Спина. Опять спина. Трое детей и одна Надя.

А просить кого-то о чем-то она не приучена. Она все сама, сама. Вот такая она, моя Надя.