Замужем в Америке.

Ир­ку­тс­кая жур­на­ли­ст­ка Ма­ри­на Лы­ко­ва зна­ко­ма дав­ним чи­та­те­лям «Пят­ни­цы» — она не раз пуб­ли­ко­ва­лась в на­шем еже­не­дель­ни­ке. Несколько лет на­зад она выш­ла за­муж за аме­ри­кан­ца пос­ле зна­ко­м­ства по Ин­тер­не­ту на од­ном из брач­ных сай­тов и пя­ти (!) лет об­ще­ния. Ма­ри­на про­дол­жа­ет рас­ска­зы­вать чи­та­те­лям «Пят­ни­цы» лю­бо­пыт­ные ве­щи о жиз­ни в США и о сво­ем заму­же­ст­ве.

Продолжу рассказ о пластической операции. Я исправно не пила воду (и вообще ничего) и не ела часов за 20 до операции. Не употребляла спиртного, не курила, прилежно брилась-мылась с антибактериальным мылом (!), не пользовалась даже дезодорантом (о парфюме не может идти и речи!), а также не надела на себя ни одного украшения. Одним словом, я вела себя как идеальная пациентка. За отсутствием в моем гардеробе спортивного костюма или халата, в каких обычно лежат в больнице, завернула себя во взятую напрокат у мамы простыню. Взобралась на хирургический стол, который показался мне на удивление узким. Строгий дядька-анестезиолог Виталий Александрович, сидя у меня в изголовье, попросил назвать цифирь собственного веса. Затем было два укола в вену. Первый был очень болючий, было так нестерпимо больно, что мне хотелось отгрызть себе левую руку. Второй оказался невозможно холодным, словно по моим жилам пустили лед. Наслушавшись рассказов про то, что анестезиологи любят поразвлечься, расспрашивая усыпленных пациентов про все на свете, уточняю, не грозит ли и мне такая же участь.

— А это правда, что вы, когда я засну, сможете выведать все мои секреты? У всех скелеты в шкафу...

— А зачем они нам, ваши секреты? Что мне с ними делать? — отвечает вопросом на вопрос анестезиолог.

Мне хочется возразить, что он мог бы потом, когда все закончится, продавать мои же секреты мне, но почему-то решаю промолчать, внезапно пожелав сойти за умную. 

Сама поразилась, с какой легкостью я передумала открывать рот. Дальше я не помню ничего…

Первое, что произнесла, едва научившись шевелить сначала самыми кончиками пальцев рук, а потом и ног, было «Хорошо?» Доктор сидит на краю моей кровати. Мне хочется улыбнуться, но несколько дней я буду об этом только мечтать.

Моя соседка по палате — тридцативосьмилетняя воротила из одного маленького умирающего городка. Торгует ее с мужем компания товаром копеечным, но съедобным: «Народ кормить всегда, во все времена, выгодно. И вот, Марина, что удивительно: работы у нас в городе нет, денег нет, а наряды у моих подружек, что товар дорогой возят, влет улетают. Вот как такое объяснить?» — делится она соображениями о жизни.

— Ты знаешь, Марина, я ведь подружкам своим ничего не скажу. Пусть думают, что я похудела или еще там чего, — делится планами моя визави, обещая переслать мне на Viber свои фотографии «до» и «после». Особенно меня интересует «после»: у одного здешнего хирурга, после того как он расстарался на собственной жене, домашний пес, поговаривают, женщину только через неделю признал.

Трогательная картина: мужья, долгими часами ожидающие в коридоре пришедших за новой молодостью жен.

Слезу прошибает, когда видишь, как верные супруги, пылинки сдувающие со своих жен, падают перед ними на колени, снимая с них, замотанных в бинты, больничную обувку. Надевают на них ботики и, заботливо держа под локоток или за плечи, помогают сойти с высокого больничного крыльца к подогнанному к самому подъезду автомобилю. Обычно таких мужей на время операции отсюда гонят: чего сидеть без дела? Моего нерусского мужа медперсонал не гнал, потому что им его, просидевшего в коридоре двенадцать часов (подготовка к операции, сама операция и мой послеоперационный сон) и гонявшего футбольный мячик на дисплее телефона, было жалко. Жалостливые медработники даже порывались отвезти моего ни слова не говорящего по-русски супруга домой, предварительно подглядев адрес в моих документах. Не тут-то было: муж стойко решил дождаться конца. Они пытались кормить его, но он стоял на своем: раз жене там несладко, то и ему расслабляться негоже. «Он выходил за кока-колой!» — радостно докладывала медсестричка. Купил он себе на Центральном рынке еще какую-то первую попавшуюся белую булку и тут же чуть ли не бегом назад, в больничный коридор: кто-то где-то когда-то говорил ему, что операция длится часа полтора, не больше. Но это в среднем по больнице и в каких-то других, видимо, клиниках, которых сейчас только в отдельно взятом Иркутске пруд пруди.

На следующий день, во вторник, отправившись к десяти утра на перевязку, я с удивлением узнала, что никакая перевязка мне не нужна аж до пятницы, а вот умываться и чистить зубы все-таки надо. Даже в таком, как у меня, шлемике (после операции на меня надели эластичный скафандр, в какие обматывают головы киношных мумий) я боялась прикасаться к моему новому лицу заправской бомжихи, опухшему и иссиня-красному, с торчащими из глаз во все стороны пучками голубых ниток, а уж умываться, чистить зубы было и подавно страшно. «У нас даже со сломанными челюстями люди зубы чистят! И голову моют!» — сетовала в ответ на мой прикрытый ладошкой рот медсестра.

— Фотографируйте себе ежедневно! Е-же-дне-вно! Слышите? — улыбаясь, она напутствует меня на прощание. Ей за сорок, но выглядит она потрясающе свежо и при этом не скрывает, что не обошлось без медицинского вмешательства. От нее веет покоем. Я верю, что все будет хорошо. Я умом понимаю, что не останусь навеки с лицом, как у конченой пьянчужки. Но даже меня, всецело доверившуюся доктору, все-таки нет-нет да и подтачивает червячок сомнения. День так на седьмой после операции по пути домой, в Америку, я, смотрясь в огромное зеркало в туалетной комнате сеульского аэропорта, ловила на себе вопросительные взгляды. Да и меня мое новое лицо, мягко говоря, смущает: опухлое, с тяжелыми от отека веками, покрытое синяками.

А кто умеет ждать, когда речь заходит о собственной красивости? Когда я была беременной, я видела вокруг себя одних беременных и дождаться не могла родов.

Я ежевечерне, готовясь ко сну, представляла себе, как напялю на маленькую будущую мою дочку белое сатиновое платьице, сандалики и трусики (чтобы непременно с пышными белыми кружевами на попе), пришпандорю ей на головку огромный бант, возьму ее за руку, и мы отправимся гулять. Да! Еще я мечтала, что дочке моей сразу, как родится, будет года так три, не меньше. Вот так и с красотой. Теперь я выискиваю в толпе оперированных и разглядываю их на предмет красивости. Уже поняла, что не станет мое лицо на тридцать лет моложе сразу после операции.  Надо просто учиться ждать.

После операции я два дня с постели почти не вставала — так кружилась голова. Это была первая в моей жизни операция и первый опыт пребывания в больнице (если не считать родов). Но и этого хватило, чтобы я, ни одной ночи в жизни не спавшая на подушке, потребовала таковую: было больно поворачивать не только голову, но и все тело. Из правого бока сочилась красноватая жидкость: оттуда был взят жир, который позже был закачан в морщины на лице. «В шляпе малиновой шел ежик резиновый с дырочкой в правом боку» — это почти про меня. Просила врачей перед операцией взять жира побольше и раздать нуждающимся, но, увы, мой жир может прижиться только у меня на теле. Папа, завидев меня, не сдержался: «Дочь, ну как себя надо не любить, чтобы вот так вот дать себя искромсать!» Сестра Юлька, увидев мой новый фэйс в шлемике и огромный синяк с «дырочкой в правом боку», расплакалась.

— Ты чего?

— Жалко мне тебя! Что же это такое?

— А это у меня жир взяли, чтобы в лицо закачать.

— У тебя что, на лице жира мало?

Теперь я боюсь зевать так, как делают нормальные, в общем-то, но невоспитанные люди, не добравшиеся до пластического хирурга, — сладко, не прикрывая рта.

Боюсь петь, раскрывая рот на все сто или орать. Говорю теперь тихо, мягко и нежно. Голову поворачиваю не шеей, как раньше, но всем туловищем. Очень, говорят, женственно теперь у меня выходит. Да, головой я тоже больше не верчу на 360 градусов, чтобы щеки лишний раз не сотрясать. Спину держу прямо, а подбородок вверх задираю, и со стороны кажется, словно воспитывалась я французской гувернанткой. Еще я никак (а уже тринадцатый день пошел после операции) не решаюсь пойти в спортивный зал. Чтобы лицо не потело и чтобы гири не подбрасывать, как делала это раньше, не думая ни о каких разошедшихся швах. Обхожу стороной бассейн — а вдруг под напором воды, когда нырну со всей мочи, то, что было зашитым почти две недели назад, расклеится? Может, мне можно и в сауну, и на утреннюю пробежку, и в седло, но я обо всем этом у доктора почему-то не спросила, а потому жду, когда пройдет хотя бы месяц. Береженого Бог бережет. Еще я перестала тягать чемоданы, как делала это до того, как доктор Куклин сотворил мне новое лицо. Теперь чемоданами занимается исключительно муж или носильщики. С новым лицом мне к чемоданам прикасаться не положено. Как и к грядкам на даче. Как к пистолету на заправке. Еще я стала поглощать заметно меньшее количество пищи: рот в шлемике больно-то не раззявишь. Эмилия Сфорца, удивительная и уникальная по стилю иркутская художница, только-только закончив мой портрет «до», увидев меня после операции, изумилась: «Мне теперь, Марина, надо новый начинать!»

Продолжение в следующем номере

Иллюстрации: 

Моя первая фотография после операции
Моя первая фотография после операции
До операции. Сейчас, глядясь в зеркало всего несколько дней спустя, я могу сказать, что я счастлива!
До операции. Сейчас, глядясь в зеркало всего несколько дней спустя, я могу сказать, что я счастлива!