Замок из песка

Когда Таня встретила Костю… Как он вошел… Как она сидела в приемной — маленькая секретарша, в очередной раз провалившая экзамены в институт…

Тут можно навести туману, всяких поэтических красот — как он вошел, как она вздохнула… Но все это, все эти (прелесть, прелесть!) подробности в пересказе — полная мура, вот что это. Описывать, рассказывать… Как там свет падал из окна, снег там за окном, зима же, декабрь. А Таня, добавим, не в своей лучшей форме. В смысле, форма как одежда. Кофта на ней какая-то теплая, старушечья, на ногах сапожищи на меху. Еще и шарфом замоталась, там же холодрыга, в приемной-то, из окна дует, пальцы коченеют. Мечта одна — завести перчатки такие, «митенки» называются, как у кондукторш, с обрезанными пальцами. В таких перчатках на машинке стучать — самое то. Ну и личико у Тани в тот день — не сказать чтоб как фотка из журнала. А Костя — он из вежливости, из привычек своих галантного кавалера. Он на автомате как-то так взглянул, как-то так подзадержался у ее стола, и когда уже заходил в кабинет к Таниному начальнику, громко еще сказал: «И что за прелестное создание у тебя в приемной сидит!» Дверь закрылась, и у Тани, у этого прелестного создания, началась совсем другая жизнь. Ну да, пора пришла, она влюбилась. В двадцать лет почти у любой девушки есть свое представление о том, что такое разбитое сердце. У Тани тоже был какой-то невнятный, как она говорила, роман. Хотя — какой там роман? С бывшим одноклассником? Какие-то нудные переговоры — пойдем в кино, не пойдем в кино, пойдем погуляем, не пойдем гулять, на улице дождь, на улице снег. И прочая белиберда. А еще он же поступил, а Таня не поступила, у него другие интересы. А у Тани сознание, что она полная дура, троечница. И хоть сколько сиди над учебником, от зубрежки хочется только одно — спать, а вечером придет мать и уставшим голосом спросит, сколько сегодня прочитала-выучила. И Таня начнет сочинять, что эту страницу, вот эту и еще два абзаца. И мать сидит долго в прихожей на табуретке, дышит тяжело, а Таня предлагает помочь ей снять обувь, а мать в ответ презрительно: «Иди уж… студентка!» И в эту жизнь, совсем чужую для него, и явился Костя. Мама дорогая! Какой Костя! Какая Таня! Зачем ему Таня? Но какой дурак откажется от восторга, глаз, румянца, трогательных уловок, к которым прибегают даже такие неискушенные барышни, чтобы привлечь внимание. Косички свои остригла, дурацкие, надо сказать, были хвостики, челку ей в парикмахерской соорудили под Мирей Матье. Ничего так, кстати. Таня с этой челкой — такая совсем хорошенькая. Шкаф с одеждой перетрясла, пошла, стесняясь, по подружкам спрашивать, что ей купить такого, чтоб модно и чтоб шло. Польщенные доверием подружки давали советы. И все от души. Так что преображение налицо, не Таня, а неизвестно кто, такая прелесть-прелесть. И ногти стала красить, первый раз в жизни, чем-то, правда, неярким, розовым, бежевым. И все это ей ужасно шло. И карие глазки сверкали, и вспыхивали щеки, пылали розами. Ясное дело, что скоро и Костя, который вдруг зачастил к своему приятелю, спросил: а чем это Таня сегодня вечером намерена заниматься? Не станешь же ему говорить, что учебниками.

Но здесь нужно сказать самое главное.

Дело, увы, в том, что когда Таня встретила Костю, у него уже все было, весь комплект, он уж сам все выбрал — кого ему надо. Уже сам всех встретил. И жена у него была, и параллельно с женой женщина с ребеночком, и еще одна женщина в столице нашей родины. И несколько таких, которых всех смело можно называть Танями. Такой потому что у Кости характер, много его, Кости, и, на его взгляд, всем хватает его внимания. И никаких повторений, в смысле амплуа. Вот даже если взять эту его законную жену. Некрасивая, но ужас какая интересная, на какую-то французскую актрису похожая. Такая женщина строгая и вечно печальная. А вот которая с его ребеночком, параллельная, та, наоборот, кровь с молоком, такая… с крепкими ногами, и косы у нее уложены чуть ли не короной. Этническая такая красота. Шали по плечам павлопосадские, серебро черненое. Тоже ужас как интересно и художественно. Ну, а в Москве — так там вообще дочка какого-то деятеля. И тоже, надо сказать, что ребеночек Костин. И все мальчики. Какие-то погодки. А он — между ними, как гора Эверест. Как герой кинофильмов. Улыбка так, отпад, такая, чуть смущенная, и взгляд — прямо в сердце. Такому истерики не устроишь. Хотя эта женщина, с серебряными монистами, она вот пыталась тряхнуть звонко бусами и закричать, завыть, но он так посмотрит строго. Любую женщину этот взгляд остановит. Даже эту, с монистами. Значит, все-таки получается, что они с виду чуть ли не довольны существующим положением. Во всяком случае, не ропщут. Тем более что все-все знают друг про дружку. Но каждая на своем месте пытается все-таки Костю собой заинтересовать. А у него перед местными женщинами с детьми — чувство долга, там, в Москве, — чувство любви. Но и мозгов хватает, что, если он сунется на постоянное проживание в генеральские хоромы, то закончится вольная и приятная жизнь. Там его мигом в бараний рог скрутят.

Этот папаша московский пытался на какие-то рычаги надавить, чтобы все как-то, наконец, пришло в норму.

Но доча там тоже гордая и на родного папашу имеет влияние, поэтому и сказала, что сама разберется. А папаша тогда расстроился и сказал, что пусть все будет так, как ей хочется. А доча — так она из прогрессивных, она не будет у Кости в ногах валяться, выпрашивать — женись, женись, поэтому делает свой столичный вид, что все идет именно так, как именно ей хочется. Хотя и говорит своему ребеночку вечерами, что наступит время… что приедет папа. А так он где-то далеко, пока временно. Ну и местные женщины тоже о чем-то таком мечтают. И тоже виду не показывают. Хотя и плачут в подушку. И всем, в общем, непросто, а можно сказать даже, что тяжело. Потому что все там любят этого Костю. А Костя, получается, попал в лабиринт. И не выбраться ему никак. Он, может, потому и встречается с другими девушками, чтобы выпрыгнуть, перескочить на другой путь, но ничего не выходит. Не выпрыгнуть, не перескочить. А наоборот, он кружит и кружит по знакомым адресам, кружит и кружит. И только адресов этих прибавляется, как прибавляется чувства глубочайшей вины. Перед всеми. Перед всеми. Эти новые пути, дороги, адреса, и он бредет по ним, и даже интересно спросить — откуда силы находятся? И он хочет прямоты, ищет честности, а сводится все к откровенным рассказам — одной про другую. Но разве такими разговорами утолишь тоску? И он сразу всем говорит — никаких таких планов на меня не стройте, но каждая думает, что она-то способна взять высоту. А Костя им почти криком — ищите себе нормальных парней! А девушки, ну те, которых всех можно звать Танями, делают вид, что им это ничего не стоит — так любить Костю. И у некоторых от этой женской гордости и все-таки обиды, у некоторых из них действительно получается сбежать от него, успешно или не очень, как-то выйти замуж. И у них, у некоторых, даже получаются какие-то семьи. Не сказать чтоб сильно счастливые. Потому что этот облик, эти воспоминания, этот… Костя…

Так что получается, что Таня попала в ловушку.

Потому что если те девушки, параллельные которые с Таней, хотя бы делали вид, хотя бы пытались, то Таня, она вообще ничего не пыталась — уйти. Найти кого-то. Она просто любила. Молча. А это на самом деле — кричи караул, когда такая девушка кого полюбит. Такого, к примеру, Костю. Поэтому ему все-таки нужно бы проводить время с кем, кто полегче, без такой преданности. Это потом, через сто лет, когда Костя немножко так подрастет, поумнеет, он по большой пьянке одному своему старому другу скажет застенчиво: «Знаешь, а меня ведь когда-то любила одна девушка». И этот друг, который знает прекрасно Костину биографию, весь его донжуанский список, вздохнет печально и завистливо: «Повезло…» И они выпьют, любуясь собой и своими дорогими, глубокими переживаниями. Но на следующий день Костя если и будет мучиться, то только от похмелья. А его жена — Костя к тому времени женится на вполне себе молодой и ревнивой — молодая жена станет жаловаться своей маме по телефону, что Костя опять надрался, лежит и стонет с похмелюги. А мама скажет: «Приезжай ко мне, дочка, чем вместе с этим ханыгой подзаборным. Говорила я тебе, предупреждала». И дочка поедет к маме. А Костя останется один. В чужой квартире, которую не он покупал, не он обставлял, не он вешал шторы. Он бы ни в жизнь такие шторы не выбрал, потому что от таких штор себя чувствуешь, как на дне мутного и сырого колодца. И некому позвонить, и никто не приедет. Никто не придет, чтоб утешить. И он сам потащится в лавку и проявит чудеса силы воли, когда вместо пива и беленькой наберет в сумку минералки, соков и кефира. И чай себе сам заварит, и супу себе разогреет. Вчера же сам себе супу и наварил. Вот так выяснилось, что Костя прекрасно готовит. Это когда его молодая жена стала громко хохотать, когда он заныл насчет супчика. «Какой супчик! У нас всегда мама готовила, я и к плите не подходила». Браво таким мамам. Костя еще подумал, что это шутка такая — насчет мамы. Но приходит время еды, время завтраков, обедов, перекусов. Полдников. Ужинов. А в холодильнике ничего не появляется, как лежали два яблока, так и лежат, нет, потом одно яблоко исчезло. «Ты будешь яблоко? А мюсли?» — «Мюсли?!!» — «Вот берешь пару ложек мюсли, яблочка туда, можно горсть орехов или изюму, заливаешь водой. Вот тебе и прекрасный завтрак! А ужин отдай врагу». Все так любят стройных и молодых девушек. И Косте очень льстит, когда они идут так по улице: он, такой интересный, она — молодая, такая молодая-премолодая. И ничего, что он — немножко впереди, а она — на шаг сзади, это чуточку напоминает… как бы помягче, вы будете смеяться… что Костю ведут под конвоем. И еще. Ему все-таки стыдно, что он постоянно хочет есть. Когда она не видит, он заскакивает в ближайшую закусочную и, расталкивая очередь, проглатывает на ходу бутерброд или котлету. Зато он похудел очень. Ему, правда, это не очень идет, какой-то он с этой худобой все-таки старый. Но это потому, что он еще не привык правильно жить и питаться. А на другом конце земли, на берегу очень большой реки сидит Таня. И здесь можно все начать описывать красивыми словами — как солнце отражается в воде серебряными пластинами. И по воде идут лодки под парусами. А рядом с Таней ее сын. Они строят замок. Возводят дороги, стены, башенки. Маленькие ладошки ребенка укладывают у замка ровное поле, чтобы всем было видно, куда ехать, где она — дорога к замку. А потом Таня посмотрит на часы и скажет — пора домой, папа ждет. И солнце — во все небо, и облака плывут под солнцем, на песке — замок, и к нему — дорога.

Загрузка...