Вспоминая Вампилова

Учитывая, что интерес к личности и творчеству Александра Валентиновича  необычайно высок, мы предлагаем вниманию читателей завершающие страницы книги Андрея Румянцева.

Окружающие говорили о Сашиной усталости в последние земные дни, а в его разговорах и письмах этого времени, наоборот, видны надежда и  устремленность в будущее. С Иллирией Граковой, редактором издательства «Искусство», он обсуждал итоговую книгу, в которую хотел включить все  драматургические произведения, и планировал вплотную заняться этим сборником осенью, когда приедет в Москву. «В сентябре, — обещал  он многим, — вернусь в Белокаменную. Тогда займемся пьесой, книгой, репетициями…»

Гракова так передает их последний разговор: «Мы тогда действительно  думали о сборнике, оговаривали, какие варианты пьес возьмем. Я задала вопрос об «Утиной охоте».

— Там я ничего менять не буду.

— А ты давно ее читал? — спросила я.

— Давно, — несколько удивился Саня.

— Ну хорошо, вот в сентябре вместе и почитаем, тогда поговорим… Может, ты и сам захочешь что-то сделать.

Мы многое в тот год откладывали на сентябрь, которому так и не суждено было состояться… Я задала Сане в том разговоре об «Утиной охоте» только один вопрос:

— Как ты считаешь, как автор, меняется Зилов в конце пьесы или остается прежним?

Саня коротко помолчал, словно раздумывая, а потом как-то даже удивленно посмотрел на меня.

— Я считаю — меняется…

Сейчас я думаю, быть может, Сане еще и потому хотелось издать сборник, что он чувствовал: все эти пьесы составляют какой-то определенный, как бы законченный этап в его творчестве. В одном из наших последних разговоров он сказал:

— Все, что я написал до сих пор, — это юность. Сейчас мне хочется писать по-другому и о другом. Я вот тут задумал комедию, почти водевиль, о парикмахере, который стал драматургом.

Он не слишком подробно рассказывал мне о пьесе «Несравненный Наконечников». Помню только в его изложении задуманный им финал.

— Представляешь, герой после своих мытарств бежит из театра, он ничего этого уже не хочет. Бежит через зрительный зал, а за ним бежит режиссер, который все же надумал ставить его пьесу…

— Хочешь поделиться своим богатым опытом общения с театрами? — спросила я.

— Да уж, есть о чем порассказать, — засмеялся Саня».

Нескольким друзьям он говорил, что хотел бы написать роман. «Наверное, написал бы и роман, — читаем в воспоминаниях Д.Сергеева, — но театр он все равно не забросил бы. Он был настоящим подвижником театра. У него было любимое слово, которым он оценивал произведение любого жанра. «Здесь есть драматургия», — говорил он, когда хотел похвалить. То была наивысшая похвала. Есть драматургия. Стало быть, роман, пьеса или фильм, о которых шла речь, хорошие. В это понятие он вкладывал многое — может быть, выходящее за рамки слова. Драматургия — это и сценичность действия, и блистательный сюжет, и точное слово, и верно изображенный характер, и безошибочный жест… Все это драматургия. Он умел употребить любимое слово в разговоре так, что смысл делался понятен без пояснений».

Валерий Хайрюзов,  в начале семидесятых молодой летчик и начинающий прозаик, вспоминал: «Незадолго до трагического дня ко мне обратился Вампилов:

— Мы тут с Машкиным надумали сплавиться по Киренге. Долететь до Карама, а далее до Киренска на плотах. Гена говорил, ты можешь помочь.

— Элементарно. Это все я беру на себя, — быстро заговорил я. — Договорюсь с ребятами, и полетим.

— Ты не торопись. Зайцев, я знаю, не жалуют.

— А мы полетим не зайцами. Будут служебные билеты.

Та скоропалительность и готовность, с какими я предлагал свои услуги, Вампилову не понравились. Ему хотелось знать, кто будет регистрировать билеты, где мы будем садиться и далеко ли от Карама до Киренги.

Я начал горячо убеждать, что все транспортные проблемы беру на себя…

— Если все будет нормально, то в конце августа летим, — хлопнул меня по плечу Вампилов».

Что ни говорите, а он, видимо, унаследовал отцовский характер. Не успел вернуться из одной вылазки (а на Байкале легких путешествий не бывает), как уже готовит другую, на горную реку, где испытаний будет не меньше.   
Заядлый рыбак, он уговорил иркутского писателя Глеба Пакулова приобрести легкокрылую лодку на двоих: корпус купил товарищ, а мощный мотор «Вихрь» — он. За пару дней до рокового часа оба показывали приятелям отличную рыболовную снасть, хвастаясь:

— Уж мы им покажем!

— Кому?

— Хариусам, омулям и прочей живности.   

Он страстно хотел иметь собственный домик на Байкале. И как раз в те же дни, когда на него свалилось немало неприятностей, Саша подыскивал на побережье рядом с дачами друзей избушку, которую можно было бы купить для своей семьи. Он помнил, как горели глаза Лены, шестилетней дочки, на прибайкальском лужке, полном цветов; как преображалась жена Оля  в огородницу среди грядок у прозаика Володи Жемчужникова; как вольно работалось ему на чердачке пакуловской дачи, откуда были видны Байкал и устье Ангары и где всегда хозяйничали солнце и прохлада. Местные распадки с их писательскими угодьями были восхищенно прославлены десятком перьев в стихах и прозе.

Вот что рассказывал поэт Сергей Иоффе: «Приблизительно 10—12 августа Саня приехал  сюда с женой, остановился на даче у Пакулова, ловил рыбу. Ему очень нравился поселок, живописно раскинувшийся  у истока Ангары. Сюда приезжали на лето многие иркутские литераторы и художники. И он тоже мечтал купить здесь избу, вел переговоры с разными бабками, но у одной документы были не в порядке, другая раздумывала, и переговоры ни к чему не приводили. А тут подвернулся новый вариант — решил продать свой дом старый байкальский капитан, мой сосед. Дом его — через проулочек, буквально напротив нашей избы. Сообщили Сане. Он пришел с Ольгой под вечер, посмотрел дом, усадьбу и не мог скрыть своего восторга.  Дом и вправду был в отличном состоянии, и место хорошее — под горкой. Из окон виден Байкал, во дворе кухня — по сути, второй домик, флигелек. В саду заросли черной смородины.

— Ну, садовод из меня еще тот! — говорил Саня. — Хотя к смородине этой лет десять можно и не прикасаться, сама расти будет…

Особенно понравился ему флигель.

— Зимой приеду, дом можно не открывать — кухню и натопить легче, и сидеть одному уютнее.

За дом просили по байкальским ценам дорого, но Саня загорелся:

— Наберем, подымем. Завтра поеду в город…

На другой же день хозяева раздумали продавать свой дом Вампилову. По их словам выходило, что есть покупатель из местных, что они не хотят его обижать, чтоб не осталась здесь о них плохая память». 

А подходило 19 августа, тридцать пятый день рождения Саши. Он решил отпраздновать именины здесь, на писательских дачах. Побывал в Иркутске, приглашал друзей. Владимира Симановского, режиссера, поставившего в местном драмтеатре его пьесу «Старший сын», встретил на улице, обрадовался:

— Поехали на Байкал!

— С удовольствием бы, но я принимаю экзамены в театральном училище…

— Жаль!

К приятелю-журналисту зашел в редакцию, нарисовал схемку: вот как пройти от причала к дому Глеба…

О роковом дне Пакулов с болью рассказал через несколько лет журналисту Владимиру Ивашковскому: «…семнадцатого мы спустились к Байкалу, взяли нашу общую лодку. Решили половить хариуса да вина на день рождения добыть — тогда ведь с этим было непросто. Рыбачить поехали вниз по Ангаре, да не задалась рыбалка — две-три рыбешки. День был солнечный, яркий. Обратил внимание: в воде много бревен, прямо золотом на солнце блестят. Накануне на Байкале гулял шторм, и буквально на рейде порта Байкал волны разбили плот. Их потянуло в Ангару, полузатопленные болтаются…

Пошли в Листвянку, что напротив порта Байкал. В последний момент передумали идти домой и отправились вдоль берега к санаторию… Саня сидел на руле, я — на носу лодки. Не могу себе этого простить, ведь я был поопытнее!.. А Саня, известное дело, лихач-кудрявич. В штормовке, грубом свитере, туристских ботинках — ну прямо мореман! Скорость держал отменную. Мотор «Вихрь» это позволял. Кто-то махал нам с берега. Потом выяснилось — знакомый художник.

Мы уже подходили к санаторию, пора было сворачивать к берегу. Саня окликнул меня, попросил закурить. Дальше — удар, я в воде, перевернутая лодка рядом. Я сразу хватаюсь за нее, она рвется из рук… Саня плывет к берегу. Я кричу:

— Саня, плыви, плыви!

Сам зацепился руками намертво — одежды на мне много, не потяну до берега. А там люди стоят, автомобиль «Волга»; вижу — покуривают спокойно, за нами наблюдают. А Саня все тяжелее и тяжелее плывет, но плывет. И вот он будто встал на ноги, высоко поднялся над водой. Несколько метров до берега и…  

Пакулов судорожно закуривает.

— Последнее, что я запомнил: он вдруг упал на спину, а «Волга» на берегу быстро укатила. Как меня отрывали от лодки, помню смутно. Саня уже лежал на берегу. Его пытались откачивать. Нечего было откачивать. Разрыв сердца. От перегрузки, от жизни такой жестокой…»

Геннадий Машкин в своих воспоминаниях дополнил картину трагедии, можно предполагать — со слов очевидцев: «На берегу, на бетонке, остановилась белая «Волга». Вышли люди и закурили. Они наблюдали, как покручивается, словно поплавок, лодка, около нее человек кричит благим матом, а другой плывет к берегу…

А волновой откат от береговой стенки не давал обессилевшему пловцу подбиться к камням, вода в пять градусов по Цельсию сковывала руки, леденила сердце…

Два поднаторелых девятиклассника из ближнего распадка услышали с рейда голос потерпевшего, спустили свою лодчонку и на веслах подошли к перевернутой «Казанке». Отодрав Пакулова от днища, они затащили его в лодку и направили ее к месту, где скрылся в волне пловец.

Достали ребята Сашу с глубины двух с половиной метров. Пытались делать искусственное дыхание, но вызвали из уголка рта лишь струйку крови».

Там, на воде, он крикнул  последние земные слова — такие,  которые мог оставить для нас  в смертную минуту только он:

—  Я пришлю тебе помощь!

Окончание в номере № 31.

Иллюстрации: 

Вампилов любил бывать на Байкале. Кто знал, что эта любовь закончится так трагически
Вампилов любил бывать на Байкале. Кто знал, что эта любовь закончится так трагически