Всего лишь герань

После развода он уехал жить к матери — взял старый чемодан и покидал туда какое-то свое шмутье.

Думать о переезде в халупу, которая досталась ему после размена трехкомнатной квартиры, было тошно. Он приезжал туда пару раз с твердым намерением хотя бы осмотреться, подумать насчет ремонта, насчет хотя бы косметического ремонта. Но видел всю убогость доставшегося ему жилья, у него скулы сводило. Но и у матери ему было плохо. Он там ведь даже вещи не разобрал. Мать пыталась разобрать его чемоданчик, выделила ему несколько полок в шкафу, но он упрямился — доставал что-то из одежды, стирал, неумело гладил и опять все складывал в свой старый чемодан. Мать расстраивалась: «Живешь как в гостинице!» И подружкам своим жаловалась по телефону — громко, чтобы он слышал: «Дима живет здесь как постоялец. Да, нет, доброе утро, добрый вечер, даже не поговорит никогда». А о чем им говорить? Если его матери хотелось одного и страстно, чтобы они сели дружненько и начали бы, наконец, в два голоса костерить эту Светку, какая она лживая и предательница. А ему больно было даже имя бывшей жены вслух произнести. Хотя нужно было настраивать себя на разговоры, налаживать отношения с собственным сыном. Но с Олегом был один разговор — самый убогий из всех возможных — по поводу денег. И сейчас, и раньше. Света всегда была прижимиста, баловать мальчишку с самого детства приходилось Диме. И конфеты, и футбольные мячи, и велосипеды — один за другим, на вырост. Эти Димины траты Света встречала скептичными улыбками — добреньким хочешь казаться? Все у нее как-то не в тему. Но Дима тогда был молод и счастлив и отвечал ей весело: «Не казаться, Светка! Я быть хочу! И не добреньким, а добрым!». «Ну-ну», — презрительно поджимала губы практичная Света, разглядывая очередную игрушку и подсчитывая, сколько денег пущено им, как всегда, на ветер.

Но Света добрела, когда он протягивал ей деньги, оставив себе какую-то мелочевку.

Отдавал всю зарплату жене и голову потом не ломал — куда что потрачено. Света с обязанностями экономки справлялась, как ей казалось, блестяще. Все всегда вовремя заплачено, вся обувь отнесена в починку, о новом пальто или куртке она заботилась заранее, а не тогда, когда сезон подошел и сын вырос из старого пуховика. Дима привык видеть Свету, скрупулезно подсчитывающую все их расходы «за истекший период». Что же, все понятно, Света бухгалтер, привыкла на работе считать, вот и дома с ручкой и калькулятором не расстается. Сначала это Диму умиляло — надо же, какая молодая, а уже такая умная. Потом начало раздражать — казалось, Света и мысли не допускает, что в жизни есть что-то, на что все-таки стоит взять и потратить последние деньги. Покупка торта или других сладостей к празднику превращалась для Светы в целую проблему — а не проще и, главное, выгоднее самой испечь пирог или слойку. И уж тем более без этих глупостей — соки, шоколадные батончики и прочая химическая дрянь. Кисель из ягод, компот из сухофруктов. И питательно, и полезно. А крошечный Димин бунт выражался в том, что он шел и покупал огромную, самую большую, какая была в магазине, коробку с мороженым. Олежка тихо повизгивал от восторга, а Света придирчиво разглядывала наклейку, читала состав и кричала, что здесь все сплошь консерванты и красители и чтобы такое она видела последний раз. Ее совсем не трогало, что они оба — и сын, и муж — сидят над этой коробкой и млеют от счастья. Иногда Дима думал, что живут они все-таки странно — как в казарме. Распорядок дня, здоровое питание и целесообразность. О целесообразности любила порассуждать Светка, которая вышла замуж двадцати четырех лет.

А сейчас им по сорок. Все вон какие большие. И сын Олег — самый большой из них. Любой брак держится на сверхидее. Может быть, для его жены деньги, точнее, их экономия и была той самой сверхценностью. Засыпать вечером и думать с удовлетворением, что сегодня удалось скопить двадцать копеек. Потому что в доме постоянно одни и те же разговоры: «В прошлом месяце на электричество вон сколько истратили, так что давайте экономить». И выключала верхний свет, чтобы сидеть весь вечер под малокиловаттной лампочкой торшера. «В этом месяце уже звонили по межгороду, значит, надо воздержаться» — когда видела, что Дима собирается позвонить родственникам в Хабаровск или Ростовскую область. И Дима скисал, все слова, которые он готовился тогда сказать родным людям, улетучивались из головы, из сердца, и он сам сдувался как шарик.

Ну а потом Светка влюбилась, начала бегать на свиданки, пыталась как могла скрыть свое новое состояние.

Но постоянно прокалывалась, да чего там, все было ясно с первых же дней — по тому, как она вдруг начала транжирить деньги. Тратила, конечно же, только на себя, зато как тратила! То флакон дорогущих духов купит, то на банку крема ухнет ползарплаты. Туфли, босоножки, еще одни туфли, сумка, на покупку которой ей пришлось занимать, и отдавала потом несколько месяцев. Ее перестал интересовать дом, были забыты эти вечные проблемы насчет здорового питания. Дима с Олегом обходились магазинскими полуфабрикатами. Сама клевала какие-то редисочки, овсяные хлопья и мелко порезанную капусту. Разглядывала себя в зеркало, сидела на разгрузочных днях и выпытывала у приятельниц адреса хороших косметологов. На Диму смотрела пустыми глазами. И Дима, на которого события повалились лавиной, застыл в ступоре ожидания. Как-то же она должна закончиться — его собачья тоска. Он чувствовал себя именно собакой, которую вдруг разлюбили хозяева и не гонят из дому только потому, что им лень. Жалел ли он себя? А кто бы не пожалел? Но и на разговоры с женой ему не хватало сил. Ей самой надоела такая жизнь.

— Все, разводимся, — сообщила она ему будничным и деловым тоном. — Я уже узнала, какие документы понадобятся, и насчет размена квартиры все разузнала.

— Практичная ты наша, — попробовал пошутить Дима.

— И ничего смешного я тут не вижу, — как всегда, не оценив его горького юмора, ответила мужу дорогая супруга, с которой столько прожито. Столько лет, столько зим.

Дима пробовал встречаться с сыном. Водил парня в кафе и заказывал там то, что, по его мнению, любят все подростки: пиццу, сладкую газировку, слоеные пирожки и мороженое. Но Олег вдруг стал проявлять такую практичность, что Дима с тоской подумал, что Светкины гены здесь все перешибли. Олег посмотрел, как деньги исчезли в кармане официантки, и двинул речугу, что лучше бы они мороженого на лавочке поели. И кучу денег бы сэкономили. Дима хотел вякнуть насчет праздника, радости встречи, но Олег с кислым выражением лица размазывал подтаявшее мороженое по дну креманки и перечислял, сколько ему всего теперь нужно — и одежды и компьютер новый. И вообще. Дима вздохнул и спросил: «Сколько?». Сынок оживился и стал вдохновенно называть суммы. Дима хотел было тут же все и выдать, а потом его что-то резануло, то ли взгляд любимого чада на отцовский бумажник, то ли определенность этих названных сумм. «В другой раз, сынок», — сухо сказал Дима. Родной сын Олежек только что не выругался, торопливо попрощался и чуть ли не бегом поспешил к остановке. А Дима стоял, смотря в его удалявшуюся спину, и в очередной раз чувствовал себя обманутым.

Он вообще как-то крепко застыл, замер в этом состоянии — чувствовать только себя и свои переживания.

Если кто-то его отвлекал пустячными просьбами, он вздрагивал и смотрел дурными глазами, как человек, которого только что разбудили. А мать вязалась ежевечерне с вопросом — когда Дима, наконец, начнет делать ремонт в своей собственной квартире, что-то вообще начнет там делать. Дима раздражался, но у него хватало еще его многолетней выучки не устраивать из ничего скандала. И все-таки на мгновение он чувствовал, как внутри него все кипит. А потом очень стыдился сам перед собой за эти вспышки, хоть и подавленного, но, в общем, стремного для взрослого мужика припадка гнева. Спешил что-то матери пообещать, вот хотя бы жильцов пустить. Но с жильцами им не везло. То студенты устроят громкие гулянки и смоются, не заплатив. То тихий мужичонка поселится, и окажется, что он запойный пьяница, и проще его вежливо попросить искать другое жилье, чем слышать нытье на жизнь и обещания — вот когда долг отдадут, тогда и деньги будут. Так и стояла эта ненужная никому квартира без хозяина. Мать ругала Диму, умоляла хоть что-нибудь начать делать, хоть вызвать кого-то, чтобы отмыли квартиру. Он был слишком изнурен своим бездельем, но обещал, обещал, обещал и не двигался с места. Ему ничего не хотелось, ничего, никаких перемен, никаких дополнительных действий и событий. А разговаривать с людьми, которые придут любоваться на его неухоженное жилище, — это было не по силам. Но его мать не сдавалась, она сама нашла фирму, сама за всем проследила, вернулась довольная, сказала, что там теперь хоть и бедненько, но чистенько. А тут позвонила ее бывшая сослуживица и попросила приютить (хоть на время, хоть ненадолго) ее какую-то бедную родственницу, у которой муж, у которой свекровь, у которой, короче, столько проблем, что не передать словами. Диме не хотелось слушать никаких жалостливых историй, он был полон своей, он только буркнул — делайте как хотите.

Вот, собственно, так и закончилось все плохое в его жизни. Все.

Первое, что увидел Дима в своей квартире, — цветы.

Всего несколько горшков с геранью, а чувство, словно ты в райском саду. «Меня Олей зовут», — улыбнулась Оля. А Дима застенчиво ей признался: «Я всегда хотел жить в квартире, где растет герань. Всего лишь герань». Он вспомнил чистые, голые подоконники его бывшего дома, но воспоминание мелькнуло, исчезло, словно вспоминает человек что-то виденное им то ли в кино, то ли в чужом окне. Вспомнил и забыл.

baikalpress_id:  95 491