Все прежнее

Ну и помотало ее, бедную! А все потому, что покоя нет и не было никогда.

Ладно, хорошо в юности, ранней молодости так дергаться, тем более рядом любящий муж, который утешит после очередного скандала, после дикой, часто публичной сцены ревности. Слез этих нескончаемых, от которых женщины, в общем, сразу дурнеют. А плакала она всегда со страстью, по-настоящему. Жеманиться уже потом начала, когда поняла, что истерики никого не красят — ты потом на бичиху похожа. Морду раздует, как у алкашки, глаза сразу в щелочки. Стрем, конечно. Это сейчас, когда постарше стала, бережет себя. А тогда все можно, в молодости, когда слезы глаза промоют — прелесть, прелесть, ну что за прелесть эта ваша Леля. Но любили ее не все, точнее, все и не любили. Колю, мужа ее, и любили, и жалели. Особенно девочки-однокурсницы и жены друзей. Они там вообще долго все вместе держались, всей компанией, девочки, мальчики — однокорытники. А Леля же со стороны пришла. Девчонки, конечно, взвыли: почти каждая ведь когда-то в Колю была влюблена, но тайно. Воспитание, сдержанность, гордость и прочее. В конце концов, Коля не один супермен такой, все друзья его — парни что надо. И спорт, и учеба, и благородство. А Леля там — какой-то человек все-таки со стороны. Ну что тут поделаешь — хорошенькая. И глупа до восторга. И непосредственна — что важно. Как котенок, который лужу надует посреди комнаты, лапкой поскребет озабоченно, забьется в угол и шипит там в ожидании наказания. А через пять минут опять по квартире скачет и твои шнурки рвет. У Коли ведь лицо каменело, когда видел, что у Лели концерт начинается. Ее, конечно, уже не высмеивали, не подначивали, хотя в их компании было принято необидно так подшутить. И девочки над девочками, и мальчики не отставали. Не обидеть, а посмеяться. А с Лелей так нельзя. Заплачет, убежит, бегай за ней потом, ищи, успокаивай. С Лелей осторожно надо — за речью следи, чтобы никаких намеков. Потому что потом сцены дикие. Да, бедный, конечно, Коля. Такая у него любовь — с жертвами. Раньше за ней по всей округе толпа народу носилась. Поймать, в чувство привести. Водичкой отпоить, валерьянкой успокоить. Такая вот маленькая, но энергичная. В такую литр воды надо влить, чтобы в себя пришла. И говорить, говорить, заговаривать — все тебя любят, Леля, все только тебя и любят. И ведь непьющая. Чтобы подумать, что это у нее от вина или водки. «Характер, — говорит, — у меня такой». 

А сама улыбается сквозь слезы. А Коля ее к груди прижмет, словно искал, искал и вот нашел.

А одна девушка из их компании как-то очень серьезно посоветовала Коле начать ее бить. В смысле, Лелю эту. Ну, не бить, но, может, лишать чего? Того, что она любит? А никто в той компании не мог вспомнить, что она любит-то, Лелечка эта. Пирожных там, мороженых? А как ее лишать того, чего она не ест? Хорошо еще, что ни Коли, ни Лели при этом разговоре не было. «Зато я правдивая, — заявляет Леля. — Вы все за спиной сплетничаете, друг друга обсуждаете, а я вам все в глаза говорю». И смотрит на всех гордо. И все сразу глаза в пол, в стол, по сторонам, по стенкам, потому что да, конечно, все это правда. Леля все прямо и говорит. А люди злые и завистливые. И спасало Лелю от самосуда только одно — у Коли все-таки друзья из интеллигенции. Не принято там чужих жен на место ставить и морды фингалами светить. Хотя кто его знает, любого человека можно однажды довести. Шептались же между собой, что начали встречать Колю по вечерам, что бродит он где-то по улицам после очередного скандала. И это при том, что у них с Лелей уже дочка была. Красивая. Но не Лелиной красоты, а больше она в Колину родню пошла. И слава богу, как показало время. Ну, в общем, все вокруг взрослели, чего-то добивались, за что-то бились. Публика ведь тоже не из простых была. С папами и мамами. А у Лели, вот незадача, мама родимая не то что пьющая, но замуж женщина выходила время от времени. И Леля там, в материнском доме, уже, получается, чуждый совсем элемент. Мама ей так и сказала: «Не таскалась бы ты, доча, сюда, сиди уже дома, чего тебе у нас делать». Мама уже поняла, что Леля ее — уже оторвавшийся листок от ветки родимой. И надо рвать нити и взрывать мосты. Тем более что ты вся из себя такая чистенькая и в шубке. А мы тут чай из эмалированных кружек пьем на клеенке. Леля, конечно, попыталась и там, в доме у мамы, кое-что изменить, поправить, что-то доказать хотя бы насчет клеенки и кружек. Мама отказалась от новой посуды, и от предложенных скатерок из клетчатой рогожки тоже отказалась.

«Уходи, — сказала, — подобру-поздорову». А мамин новый муж выглянул из спаленки и пальчиком погрозил: «Во-во, уходи». И Леля тогда ушла, потому что она гордость тоже имеет и чувство стиля. Во всяком случае если дело касается посуды и домашнего текстиля. У нее, между прочим, уже тогда кухонный гарнитур из сосны стоял, когда у прочего народа — один сплошной пластик. Это Леля строго мужу Коле сказала — чтобы никакого пластика и ДВП. Это у Лели был кратковременный период, когда она вдруг увлеклась созданием интерьеров. Чтобы горох и полоска. Миленько. Даже до Ани дошло, дочки, то есть. Научила ее быстренько всему. Насчет иголку и спицы в руках держать. При любых временах — мелкая моторика и все прочее. Книжек поваренных накупила, и они были для Ани вместо азбуки: «Для приготовления солянки сборной требуется…» По слогам. Леле, кстати, самой ничего этого как раз не требовалось ни для приготовления солянки, ни для какого-то другого приготовления. Во-первых, муж есть, если кто еды запросит; во-вторых, ей самой все равно, что есть. Правда, так бывает. Ела вообще что дают. 

Она уже давно поняла, что дома сидеть ей неинтересно и скучно. В этом прямом смысле находиться дома.

Дома она начинала томиться. Поэтому ее постоянно куда-то несло. По гостям. Аню — в садик, потом в школу, и — айда по гостям. Не все же знакомые на работе, кто-то в отпуске, кто-то в декрете, кто-то на больничном. А кто-то вообще по свободному графику. И без звонка. Потому что по дороге она, может, и передумает, куда ей двинуть. Было одно настроение, стало другое, или автобус долго не шел, а подошел трамвай. И мысли ни одной не допускала, что пришла к кому-то не вовремя. Что тут скажешь — интеллигенция. Дверь откроют — там Леля. Ух ты — в восторге. Проглотят и буду сидеть с тобой. Любоваться. А у Лели — улыбка, при том что все натуральное. Она и семечки, орехи грызет, и серу нажевывает, а улыбка — тридцать два, и все свои. Сладкого, правда, она никогда не любила. Ела, конечно, если другого не предлагали. Ей чаю нальют, вазочку с печеньем поставят, а Леля спрашивает: «А ничего другого нет? Ну, в смысле, не такое, чтобы сладкое. Хлеб с маслом? Отлично! Лучше всяких пирожных. Сейчас же Аня придет, тоже поест». То есть Леля сначала, а потом и Аня из школы подтягивается. Где мать, там и дочь. Это пока Аня маленькая была, но уже в транспорте разбиралась, а потом, когда подросла, сразу домой. Ане как раз дома лучше всего. Тем более Леля вторую дочку родила, Аня с ней и сидела, с сестренкой Светой. Но это уже потом, а сначала Леля со Светой везде ходила, по гостям. Придет с кульком и сидит, практически на весь день заезжала. Не погонишь же женщину с ребенком на улицу. Нет таких живодеров. Девочки зато обе спокойные выросли. Никакого лишнего рева и болезней. Такие, в общем, здоровые дети, несмотря ни на что. Потому что борьбу за права женщин вообще и за свои права в частности Леля же не бросила. А, наоборот, с удвоенной силой. И вот интересно, откуда эти силы брались. А с другой стороны, особо не надрывалась. Насчет поработать пойти, к примеру. Хотя пробовала пару раз. Из сострадания к Коле кто-то из его друзей брал ее кем-то вроде секретарши. Ну и ничего хорошего. Вплоть до того, что — «я вам что, так и буду каждые полчаса кофе подавать? Видите, я занята». Это из Лелиных перлов, которые народная память хранит как саги и баллады. В общем, поработает так пару недель, а потом ее уже на вахте тормозят — ваш пропуск недействителен. Что, драться с бугаем-охранником? 

Коля сказал: «Сиди дома и занимайся детьми». А как ими заниматься, если Леля сама — сущий ребенок? Не хочу, не буду. Вдруг взяла и заявила мужу: «Уходи, я тебя не люблю, а люблю я Ванечку». Коля обалдел, конечно, хотя ему и говорили, что видели Лелю в обнимку с каким-то херувимской внешности. Кудри, глазки, и что-то шепчет Леле на ушко. Ванечка этот женат, конечно, зато он Леле про ушки Лелины, про глазки и про зубки. А Коля разве ей сказал такое хоть раз в жизни? Ничего и не сказал такого. Чтобы красиво про красивое. Коля убрался на съемную квартиру, а с дочками встречался в общественных местах. В кино водил и следил, чтобы не ходили в рванине и деньги у них на обеды имелись. Ванечка у Лели долго не задержался, потому что все дым и обман. Только что — зубки, щечки. А потом сразу: «Чтобы я тебя и близко никогда не видел». Это когда Леле надоело ждать, когда его мымра догадается отпустить Ванечку на свободу. Мымра не отпускала и не отпускала, и Леля решила немножко поторопить события. Пришла к Ванечке домой и все-все рассказала его жене и детям. Пришла и прямо с порога с ослепительной своей улыбкой… А Ванечка сказал… Ну, в общем, грубо он сказал. Это пока Леля к нему ручки тянула, чтобы припасть к любимой шейке и любимой грудке. А Ванечка ее из квартиры выволок, прямо по лестнице на улицу поволок, так что пуговки от шубки оторвал. Хам. Гадский Ванечка. Потом был Лешечка. Потом Вовочка. И два года подряд Юрочка. А потом старшая дочка Аня вышла замуж и забрала к себе сестру. Все как-то устроилось. Бывший муж Коля тайком от своей новой жены привозит Леле деньги. А когда его жена об этом узнала, сказала: «Правильно, но лучше ты по почте отправляй, чтобы документы оставались, мало ли что». Дочки приезжают к Леле, моют пол, приносят продукты. Но Леля просит, чтобы ничего тяжелого для желудка вроде этих жутких говяжьих костей. Бр… Что я с ними делать-то буду? Курочку еще могу сварить, но вот эту гадость есть не стану. И сколько раз нужно повторять — ничего сладкого. Только фрукты. Да, я такая. У меня характер такой.

И смеется, и уже совсем мало плачет, а в зеркале все прежнее — молодость, мечты, надежды и глазки, щечки, улыбка.