Военными дорогами (продолжение)

Записи из фронтового дневника Георгия Нестеровича Белки

Окончание. Начало в № 8

«Взрыв мины совсем рядом. Немец убит. Я схватил его автомат, но он оказался без патронов. Но было два запасных рожка. В этот момент словно палкой кто-то стеганул по левой ноге. Острая боль — и что-то горячее стало заполнять сапог. Мысль: я ранен. Завернул голенище сапога, сделал сам перевязку. Пополз назад. У убитого бойца взял винтовку и, опираясь на нее как на костыль, пошел в тыл.

Вот и комбат. Присел возле него. Простились. Идти дальше уже не смог. До санитарного пункта несли на носилках.

Медсанбат. Операционный стол. Ранение разрывной пулей, десятки мельчайших осколочков (некоторые меньше просяного зернышка). Врач сделала широкий сквозной разрез, ввела в разрез сложенную в несколько рядов марлю и стала водить взад-вперед. Боль ужасная. Но ни звука. Снова санавтомобиль, город Днепропетровск, госпиталь. Ранение легкое, т. к. кость не задета. Однако ходить начал лишь через месяц (с костылем). И через два месяца положение не лучше. Вторая операция. Снова около десятка осколков извлекли. В итоге с «легким» ранением я пролежал госпитале до 15 августа 1944 года, т. е. 5 месяцев».

Домой на одни сутки

«После выписки из госпиталя решил проведать дом родной. Ведь это совсем рядом, всего чуть более суток езды. Еще в госпитале из писем от матери я узнал, что отец и брат Гриша погибли на фронте. Получала мама похоронку и на меня. Но это была ошибка. Как же хотелось, чтобы и остальные похоронки оказались недоразумением…

По железке добрался быстро. К обеду был на своей станции, а через 40 минут уже дома. Домой решил идти через сады и огороды, чтобы мое появление было неожиданным. Едва зашел в свой сад, как увидел мать. Она окучивала картошку. Не дойдя до нее, окликнул: «Мама!» Мать посмотрела на меня и... упала в обморок. Пришлось бежать за помощью.

Мать спросила, надолго ли я приехал. Ответить, что всего на один день, у меня тогда не хватило духу. Сказал, что на месяц, в отпуск. 

Село разорено немцами. Сельский совет, клуб, ферма сожжены. Из моих сверстников — ни одного человека, ни парней, ни девушек. Все — кто в армии, кто в партизанах, кого угнали на немецкую каторгу или расстреляли. Мать за помощь партизанам тоже сидела в застенках, и ее хотели расстрелять. Спасли связанные с партизанами полицаи да быстрое наступление наших войск. Сколько же ей пришлось вытерпеть...

...Время было военное, долго задерживаться дома нельзя. Но и сказать матери, что завтра еду, после ее обморока я боялся. Поэтому, когда мать и квартирантка уснули, я потихоньку оделся — и бегом на станцию. Залез в тамбур товарного вагона и поехал. Дорогой потерял пилотку. Не по форме одетого меня задержал комендантский патруль в Одессе. Узнали, что я просрочил командировку па целую неделю. Дела мои могли быть печальными, пахло штрафной ротой. Одним из сотрудников комендатуры оказался друг детства Вася Артеменко. Он и помог мне. Выписали новые документы, и я отправился в штаб 3-го Украинского фронта за назначением на должность. Поездка домой долгое время угнетала меня, думалось: лучше бы не ездил — ничего бы не знал».

Победа!

«В начале мая 1945 года находился в госпитале Будапешта. Поскольку ранен был в руку, а рана уже почти зажила, я свободно ходил и ездил по городу, а иногда и дальше... 7 мая я приехал в д. Кистолыд, что под Эстергомом. В этой деревне после неудачного форсирования Дуная наш полк длительное время стоял в обороне. Я частенько бывал в одном доме. И вот решил проведать старых знакомых. На радостях в честь встречи хозяин затащил в дом 20-ведерную бочку вина. Было много соседей, гуляли до утра. Гуляли и днем.

Вдруг мы услышали «Интернационал» и увидели толпу людей на улице. Это пели они. Несколько человек, увидев нас, подбежали и схватили меня на руки, понесли по улице. Повсюду слышались крики: «Германия капитулировала!», «Конец войне!» Так, на руках, меня пронесли через всю деревню к памятнику павшим в войне 1914—1917 гг. Здесь состоялся митинг. Заставили говорить и меня, хотя я все еще не верил в победу, вернее в то, что она уже есть. Всю улицу уставили столами, начался пир. Меня хотели все усадить за свой стол. Мне же хотелось побыстрее к своим, в госпиталь. И в тот же вечер я уже был в Будапеште с бочкой вина, которую мне подарили для угощения солдат и офицеров палаты, в которой я лежал. В госпитале о победе ничего не слышали. Но от вина никто не отказался, и мы всю ночь старались.

А утром 9 мая мы услышали сообщение по радио о капитуляции Германии. За то, что я первый принес весть о победе, меня качали, а потом посадили в бочку с вином, где я и уснул. Проснулся, когда совсем замерз. Вылез, переоделся, посмотрел в зеркало: усов не стало. Их сбрили. Хватился закурить — трубки нет. Она, изломанная, плавала в бочке. Товарищи по палате напомнили мне, что они просто помогли мне выполнить обещание: в День Победы сбрить усы и утопить в вине трубку. Был митинг всего госпиталя. Все, у кого было оружие, салютовали. Смеялись и плакали, пели и плясали, вспоминали тех, кого уже никогда не будет с нами. А через неделю получили приказ: совершить марш Победы из Австрии в Одессу, где мы должны были устроиться на зимние квартиры».

Землянка

«Землянка с перекрытиями в 1—2 наката стала нашим общим домом, где мы проводили часы отдыха. Зимой в землянке железная печь, лежак, застланный ветками и плащ-палаткой. Ящик вместо стола, чурбак вместо стула. Светильник из гильз зениток. Так как землянку командира пулеметной роты из-за постоянной нехватки людей охранять было некому, то она располагалась либо непосредственно вблизи передней линии обороны (5—10 м), либо рядом с землянкой комбата, у которого была охрана. В обороне на реке Ингулец, некоторые из командиров рот построили себе землянки согласно уставу — на 150 м от переднего края. Однажды утром мы обнаружили зарезанным ординарца командира 2-й пулеметной роты А.Погорелова, а его самого утащили немцы. Эту землянку построил я, но накануне бросил ее и перешел к солдатам. С тех пор вопрос с землянкой решался осмотрительнее.

На правобережье, зайдя однажды в землянку, я услышал и на всю жизнь запомнил песню «Землянка»:

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага...

Но думать о смерти было некогда. Надо было освободить Родину от фашистской сволочи, чтобы жить...

В конце 1944 г. в одной из словацких деревень в Венгрии я остался на ночлег. Когда как следует разговорились с хозяевами, узнал, что прошлой ночью у них ночевал наш солдат Володя Белька (их говор) и что уехал он всего за час до нашего прихода. Так я в один и тот же день был в одном и том же доме с братом. Но увиделись мы лишь в 1947 году».

Договор с немцами

«Это было в Венгрии, под г. Эстергом, где мы некоторое время стояли в обороне. У немцев тоже сил наступать не было. Фрицы окопались в горно-лесистой местности, на скалах небольшого горного ущелья. По прямой между передними линиями обороны не более 100 м, а кое-где и того меньше...

В тылы, как наши, так и немецкие, кое-как можно было пройти крутыми тропами и только ночью. Единственная дорога, где можно проехать, была на дне ущелья, на нейтральной полосе. Как-то немцы рискнули проехать этой дорогой с кухней днем. На следующий день наши разведчики угощали нас, солдат, немецким обедом. А потом... Немцы оставили нас без обеда и ужина. И пошло угощение... Немцы не выдержали первыми: «Эй, рус, не трогай кухню! Мы вашу не будем трогать…» «Гут, фриц!» — ответили мы. Так пришлось заключать с немцами договор о соблюдении режима питания.

Из строя не выходить!

Чему только не научит война… Солдаты научились даже спать на ходу. Идет, бывало, солдат не один десяток километров и не первый день. Спать охота, глаза слипаются. И спит солдат на ходу. Спит, но как-то умудряется и ногу держать, и из строя не выходить. Правда, бывало, что выйдет кое-где из строя, но… сделает три-четыре шага и спит... Глаза продерет: «Где я?» Очухается, найдет свое подразделение, свое место — и снова в строй. Офицеры в таких случаях шутили: «Спать спи, но из строя не выходить!» А что было делать? И спали. Ведь марши на войне чаще всего совершались только ночью, днем тоже было не до отдыха».

Не потерять соприкосновения

«Начавшееся наступление было стремительным. В день с боями проходили до 30—35 км. Штабисты не успевали наносить на карту сложившуюся обстановку.

И бывало, немцев приходилось догонять чуть ли не в карьере.

Так, в ночь на 19 марта мы совершали марш-бросок, чтобы не упустить соприкосновения с противником. Рота наша, впрочем как и все другие, ехала на телегах.

Едва проехали небольшой городишко, как к нам присоединился чей-то обоз в десяток подвод. Темень, хоть глаз выколи... Чтобы выяснить, кто такие, пошел к одной из подвод. Немцы! Их часть только что покинула городок. Ездовые с продуктами тоже выехали вслед за своими — и оказались у нас в середине колонны. Без единого выстрела сдались в плен. Вот так бывает».

По следам Суворова

«Большую часть северо-восточной Румынии занимают лесостепные Карпаты. Для наступающей стороны военные действия в горно-лесистой местности всегда представляют дополнительные трудности. Конечно же, было очень нелегко, но мы шли по следам суворовских богатырей, мы не раз видели теперь уже немых свидетелей былых сражений — оставленные тяжелые чугунные пушки. Измаил, Яссы — Румыния...

Орден Суворова на нашем знамени обязывал воевать по-суворовски».

Форсирование степей

«Форсируют реки, водные преграды. Вот и нам пришлось форсировать придунайскую степь. Да-да, степь.

Получили приказ выйти к Дунаю у города Рении. До места 18 км, прекрасные дороги. Но... вторые сутки льет как из ведра. Едва спустились с возвышенности, как оказались по колено в воде. Направление по карте и компасу — прямиком на г. Рении и ни шагу в сторону. Впереди все 18 км — водная гладь. Откуда-то появляется небольшой катерок. Но чем он мог нам помочь?!

Более десятка человек из полка не досчитались. Явились почти в срок к месту. Часовой отдых — и в бой».

Первый рукопашный бой

«В период весенней распутицы и бездорожья с боеприпасами было очень туго. Немцы, понимая это, не раз переходили в контрнаступление, чтобы опрокинуть нас обратно  за Днепр. Чтобы удержаться, нам не оставалось ничего иного, как идти в рукопашную схватку. Их было потом много. Но первый бой запомнился.

 Мы ворвались в их окопы. Едва спрыгнув в окоп, я увидел выбегающего навстречу немца. Здоровенный детина с огненно-рыжими волосами и такими же усами. Не дожидаясь, пока он разрядит в меня автомат, я выстрелил из пистолета. Пуля угодила в грудь, я это видел. Но немец стоял. Второй, третий выстрел… Немец стоит... Я так увлекся расстрелом немца, что выпустил в него всю обойму.

В это время услышал за своей спиной выстрел и шум падения. Оглянулся — это Ваня Одзиляев покончил с немцем, который, не будь Вани, застрелил бы меня. Мой немец так и остался стоять, прислонясь к брустверу окопа.

Долго же потом снилась мне его рожа. А еще этот бой мне напомнил о необходимости быть осмотрительнее.

1980 год, 3 декабря. В РВК встретил Петра Колганова из Балаганска. В 1949—1957 гг. вместе работали: я председателем РК ДОСААФ, а Петр — председателем РК ФК и спорта, затем я в РК КПСС — Петр зав. райсобесом. Сколько раз встречались, сколько переговорили, а что воевали в одном полку — узнали лишь 3 декабря 1980 года, в РВК. Воевали в 8-й гвардейской в разное время: меня ранило, увезли в госпиталь в г. Днепропетровск, а Петр прибыл в наш полк.

***

Помните о тех, кто избавил мир от фашистской чумы. Помните и свято чтите павших и живых. Будьте им всегда благодарны, дети мои и внуки».

Загрузка...