Военно-полевой наркоз

Анестезиолог Инна Алексеевна Лось, придя работать в Ивано-Матренинскую больницу в 1967 году, стала свидетелем эволюции в медицине

Несколько десятилетий назад Инна Алексеевна Лось, тогда еще девочка Инна, в ответ на многочисленные вопросы родственников и друзей о будущей профессии всегда отвечала: «Я не знаю, кем стану. Мне многое нравится. Но точно не буду ни врачом, ни учителем». А в 9-м классе, словно в насмешку, ей в руки попала книга Юрия Германа «Дорогой мой человек». Прочитав ее на одном дыхании, Инна поняла — она все-таки будет врачом. Уже 49 лет Инна Алексеевна работает анестезиологом в Ивано-Матренинской больнице. Уходить на пенсию пока не собирается: «Здесь я нашла себя, это моя профессия», — говорит женщина.

Инна Алексеевна родилась 24 февраля 1941 года в Новосибирске в семье геологов. Вскоре после рождения дочери родители переехали в Иркутск. Инна росла послушной девочкой, хорошо училась в школе. А вот кем стать, никак не могла решить — ей нравились многие профессии. Однажды подруга принесла ей почитать книгу «Дорогой мой человек» Юрия Германа, по которой был снят одноименный фильм. У одноклассницы горели глаза, а после прочтения книги загорелись глаза и у Инны. Обе девочки решили стать врачами. Несмотря на большой конкурс в медицинский институт, они поступили. Инна училась с удовольствием. В 1964 году окончила вуз и стала молодым врачом.

— Тогда ведь не было ни интернатуры, ни ординатуры, нас всех выпускали врачами общего профиля, — вспоминает Инна Алексеевна. — Я устроилась на работу в кожно-венерологический диспансер, но у меня начал сильно болеть сын — знаете, как говорят, «несадиковский ребенок». Моя знакомая, врач со скорой, позвала к себе: дежурство — сутки через трое, больше времени можно проводить с ребенком. На скорой я проработала полтора года. А однажды один из докторов мне сказал, что в детской больнице нужен анестезиолог, и настоятельно рекомендовал устроиться туда. А нам же в институте тогда анестезиологию совсем не преподавали. Я так ему и ответила, что ничего не знаю. Но он настаивал: сходи. Я подумала-подумала и пошла. Да так и осталась.

Инна Алексеевна стала первым штатным анестезиологом Ивано-Матренинской детской больницы. Специальных знаний у нее не было, но было желание работать. По-хорошему, нужно было пройти специализацию — а это командировка на 6 месяцев.

— Главврач меня не отпустила, говорит — только анестезиолог появился, и его опять полгода не будет, — улыбается Инна Алексеевна. — Сказала учиться самой, по книгам. Начала с учебников, потом месяц ходила в областную взрослую больницу, перенимала опыт. Больше года я работала одна. Потом пришел еще один анестезиолог — Владимир Гуревич. И только потом меня отпустили на специализацию, я ездила в Москву и Минск.

В свободной продаже нужных учебников тогда не было. Инна Алексеевна ездила по ночам к магазину «Родник» на улице Литвинова, чтобы попасть в списки на покупку литературы, которую привозили ограниченным тиражом. И каждую свободную минуту штудировала с трудом добытые книги.

Первый наркоз Инне Алексеевне пришлось давать в свой первый же рабочий день.

— Я только устроилась на работу, оформила бумаги, и меня сразу привели в операционную, — вспоминает анестезиолог. — Тогда в хирургии работал Гарий Михайлович Гроссман, который параллельно с операциями занимался и анестезиологией, потому что больше было некому. Он меня подвел к столу и говорит: «Вот ребенок, вот тебе аппарат, это эфирница, это кислород, это закись азота, это маска. Маску держи так, чтобы челюсть была выведена, чтобы язык не запал. Все, я ушел оперировать». И я держала. Вышла в коридор после этой операции, а руки скрючены — держала маску изо всех сил все время операции, потому что наркоз был неинтубационный. Сейчас ребят интубируем — вставляем трубочку, и современные аппараты дышат за нас.

Почти полвека назад в Ивано-Матренинской детской больнице в хирургии было всего два аппарата искусственной вентиляции легких. Они не были рассчитаны на маленьких детей, их можно было подстроить только под подростков.

— Мы тогда за малышей мешком дышали, — рассказывает Инна Алексеевна. — Заинтубировал ребенка — и сидишь давишь мешок. Да, руки устают, но перестать нельзя — если больной не будет дышать, он умрет. При том уровне развития медицины погибало больше детей, сейчас выхаживают таких новорожденных, которым тогда даже шанса не давали. И техника, и медикаменты ушли очень далеко вперед. Я помню, как измеряла пациентам давление, считала пульс, а теперь все показатели есть на мониторах.

Врач вспоминает, как тогда практиковали «военно-полевой наркоз», и утверждает, что, если бы сейчас ей предложили сделать подобное, она бы покрутила пальцем у виска.

— Чтобы я пошла давать наркоз без кислорода — да вы что! — улыбается анестезиолог. — А тогда не было ничего, и, если, например, нужно было выправить кость руки или ноги при переломе, использовали наркоз, придуманный Пироговым для применения на поле боя. Брали маску Эсмарха — каркас из проволоки, покрытый марлей, и просто капали сверху эфир или фторотан. Прямо из бутылочки. Попадало и на нас, и на ребенка, но поскольку он под маской, то все равно засыпал. Сейчас я понимаю, как это страшно, как мы это делали… Удивительно, но все обходилось благополучно.

В начале 70-х годов использовали наркоз трех видов: эфир, тиопентал и гексенал натрия. Реанимацию в больнице организовали в 1976 году, а до этого дети после операций лежали в разных палатах.

— Реанимационную палату мы строили сами, — говорит Инна Алексеевна, — на площадке, где сейчас расположена хирургия новорожденных. Делали перегородку, ставили двери. Туда стали класть детей после сложных вмешательств, чтобы наблюдать всех в одном месте. Вместе лежали больные со стенозами, пневмонией, перитонитами, отравлениями. А потом мы разделили палату на две — хирургическую и соматическую (инфекционную).

Работа анестезиолога по значимости не уступает хирургам:

— Мы должны обеспечить несколько параметров: чтобы пациент был без сознания, чтобы наркоз дал достаточный обезболивающий эффект и в большинстве случаев чтобы пациент был достаточно расслаблен. Если он напряжен, хирургам сложно работать. Также мы несем ответственность за то, чтобы больной проснулся, вышел из наркоза без осложнений и чтобы дальше жил хорошо. Иногда хирурги могут сказать: пойдем, там надо малюсенький наркозик поставить. Я отвечаю: ребята, запомните — есть маленькие операции, но нет маленьких наркозов. Он в любом случае должен быть той глубины, на которой можно оперировать. Наркоз может быть коротким по времени. А так — чуть-чуть, чтобы не дрыгался, не бывает.

Ответственность и собранность, необходимые Инне Алексеевне на рабочем месте, стали неотъемлемой частью ее жизни. Иногда это мешает, но только по-другому она не может.

— Мой младший ребенок говорил: «Мама, у тебя такое чувство долга, аж противно», — вспоминает Инна Алексеевна. — А иначе никак. Все время приходится быть внимательной, чтобы ничего не пропустить: иногда все решают мгновения. Тысячу раз даешь наркоз по одной и той же схеме, и тысячу раз все хорошо, а на тысячу первый можно получить осложнения. Организмы у всех разные и реагируют по-разному: одни дети сильно переживают перед операцией, нервничают, и родители их нервничают, а другие спокойные. Состояние тоже отражается на наркозе.

Инна Алексеевна рассказывает, что чаще всего возникают сложности с родителями, которые не понимают, почему анестезиологи и врачи так строго относятся к количеству «голодных» часов перед операцией. Четыре часа до наркоза — и все тут. А если дитя хнычет и есть просит?

— Употребление пищи перед операцией может привести к летальному исходу, — строго говорит врач. — И неважно, что это было — суп, семечки или мороженое. Я всегда родителей еще раз спрашиваю после хирургов — ел ребенок или нет. Молодежь, бывает, обижается — мы же уже говорили с мамой. А у меня это железное правило. Вот на днях случай был: зовут на операцию. А я к мамочке — что ели? И выясняется, что около часа назад малыш съел булочку и попил молока. Вам что — не сказали, что нельзя? Сказали, но он так просил… Все, операция отложена.

Родители редко благодарят анестезиологов. Потому что встречаются редко. Больше общаются с хирургами — при приеме в больницу, на осмотрах, после операции, при выписке. Анестезиолог как боец невидимого фронта, который выясняет необходимую информацию до операции и непосредственно перед ней, нахмурив брови, строго спрашивает: что и когда ел ваш ребенок? Инна Алексеевна не переживает по этому поводу. Для нее лучшая благодарность — видеть, что операция прошла без осложнений, что ребенок вышел из наркоза легко, а значит быстро пойдет на поправку.

Сейчас Инне Алексеевне 75 лет. Она до сих пор дежурит в больнице по ночам и говорит, что не представляет своей жизни без любимой работы.

Метки: Жизнь, Иркутск