В некотором царстве

Кто-то умный сказал — драма не в том, что стареешь, а в том, что остаешься молодым. Хотя, если подумать хорошенько, — сорок лет. Жизнь только начинается.

Вообще, получается тогда, что все самое интересное у женщин начинается в сорок лет? Это если телевизор смотреть и радио слушать. Тогда почему Любин муж ушел к тридцатилетней молодухе? Значит, все-таки тридцать лет лучше, чем сорок? Люба не хотела и не умела жить, как сорокалетняя, ловить какой-то сомнительный кайф от того, что дети выросли. Завести дачу, в конце концов. На работе две тетки предпенсионного возраста увлеклись — одна цветоводством, другая кабачки выращивает. Правда, та, которая с кабачками, не знает, куда их потом девать. Может, жадная просто. Так бы ее хвалили, что она так ловко эти кабачки до размеров поросят доводит, если бы она кого угощала на работе этими кабачками. А то приходит и стонет: «Ох, не знаю, куда кабачки девать». По соседям раздай, если на работу тащить лень. Столько, дескать, не съешь, сколько у нее в огороде. Одни кабачки, плантация. Свихнешься от такой кабачковой диеты. Варенье начала варить, ну да, из кабачков и варит. Люба думает, что это уже извращение. Хотя известно — на вкус и цвет… Одно время эта тетка носилась с идеей, что самое лучшее варенье — из моркови. Это когда она все свои дачные поля морковкой засеяла. А потом тоже жадничала раздавать знакомым, сама все ела, ела, ела и сушила, и морозила, потом варенье начала варить. Брр… Сейчас идея насчет варенья из кабачков. Ладно, в конце концов, ее огород, ее кабачки, ее варенье. Приносила однажды банку, угощала в обед. Так и простояла эта банка с бурдой, пока кто-то не догадался выкинуть, а этой знатной огороднице сказали, что банку сперли, чтобы дома насладиться и не делиться ни с кем. Та, что цветы выращивает, с ней все ясно. Сама говорит — на продажу. Только ты постой с букетами пионов и дельфиниумов на жаре или под дождем. Но говорят все про неземное удовольствие, нет, не от продажи, а когда из семечка — травка, из травки — бутончик, ну, а если продать все нормально, то потом и на рассаду на будущий год хватит. А Любе не нравятся такие удовольствия — чтобы спину гнуть ради сомнительной радости получить кабачок размером с арбуз. Кабачок — это кабачок. Арбуз — это арбуз. А есть кабачки на завтрак, на обед и на ужин? Оладьи жарить? И еще — обязательно добавляйте в фарш! Вот просто добавляйте этот кабачок в фарш, можно даже самого мясного фарша брать немного, чуть-чуть, а много как раз кабачков. Голова начинает болеть, когда у них в конторе начинаются кулинарные диспуты. Что едим, что съели, что будем есть. Скукота? Да нет, не скукота, уже настоящее отчаяние.

Конечно, она узнала последней. И причем обошлось без добрых людей, хотя добрые люди были в курсе. Стыдливо молчали и не хотели расстраивать.

Муж сам пришел, сам все и сказал. Что уходит, что разлюбил, что полюбил — сама понимаешь, сама должна понять, ты же умная. Ну, да, когда старая, тогда и умная. А ей ведь не было в то время сорока лет, совсем даже и не думалось о возрасте. Конечно, если не брать во внимание возраст сначала любовницы, потом невесты, потом молодой жены ее второго мужа. Когда речь идет об одном человеке. Слишком много мужей, невест, и еще сам сказал довольно жестко: «У тебя же дочь-невеста». Прямым текстом — бросай глупости и переживания, начинай новый этап. Посоветовал. Дочь-невеста сидела над учебниками и готовилась к поступлению в институт. Собственно, дочка к ней не вязалась. Взяла и отошла на второй план. Хотя можно было бы сказать, наконец, правду, что она там и была всегда, на втором плане. Потому что никаких с ней хлопот, никаких хлопот у Любы с дочерью — вот она, правда! И кто станет обращать свое пристальное внимание на ребенка, ладно, собственного ребенка, если с ним никаких хлопот. Даже никаких свинок, кори и ветрянки! Правда, нельзя сказать, чтобы они вели такие уж долгие разговоры, чтобы что-то взяло и выяснилось, чтобы появились действительно проблемы. «Оля, иди кушать». — «Спасибо, мамочка». — «Ручки помыла?» — «Помыла». — «Мама сейчас уедет по делам, а ты посиди с бабой Катей». — «Хорошо, мамочка, спасибо, мамочка». — «Уроки сделала?» — «Мамочка, посмотри, какие оценки в дневнике». — «Хорошая девочка Оля! Возьми конфетку, шоколадку, вот тебе деньги, сходи в кино. Куда-нибудь, в конце концов, пойди, книжку почитай, посуду помой, видишь, мама не в духе». Мама не знает, что ей еще сделать, чтобы дядя Коля обратил, наконец, на нее внимание.

— Знакомься, Оля, это дядя Коля. Ой, как смешно, получилось в рифму, правда, Оля? Дядя Коля будет теперь у нас жить, а папа уехал далеко-далеко, и у него теперь новая семья, и новые детки, и не надо плакать, новое — это всегда хорошо.

Но ведь и правда хорошо жили? Нормальная такая семья. Вообще все нормально. Покупали какие-то вещи. Мебель сменили почти всю. Жили прямо на зависть близким и дальним. Пусть все завидуют, и тот мужчина, который был Олиным папой, а потом взял и уехал в дальние страны, за моря-океаны. Спасибо хоть квартиру не стал делить — это тебе мой подарок. Только подпиши отказ от алиментов. Да что там! Все и подпишем. Ведь осталась квартира, которую не стал делить. Такой добрый-добрый. Хотелось, конечно, и квартиру, и алименты. Но мало ли что кому хочется. Говорим — спасибо. Хорошо, спасибо. Живем дальше. Потом же она вышла замуж? Вышла, и неизвестно еще, вышла бы она замуж, если бы не эта квартира? Ну, если честно? Если теперь взять и посмотреть, наконец, правде в глаза? Кстати, молодая, тридцатилетняя, тоже не в общаге живет. Вполне себе обеспеченная тридцатилетняя. Видела их Люба. Бывшего мужа с его новой женой. Новая жена похожа на дельфина. Может, потому что уже беременная? Гладкая такая, вся как будто резиновая, и улыбается. Красивая? Ну, кому как. А вот Коля рядом с ней — какой-то пожеванный. Как-то слишком крепко держит ее под локоть. Такой немножко тревожный и слишком тщательно одет, подстрижен, причесан, выбрит. Лицо блестит, как резиновое. А сам худой. На какую-то немолодую собачку похож. На собачку, которую только что в собачьей парикмахерской привели в порядок. Помыли, постригли, похвалили, угостили и надели ошейник.

Люди вообще-то здорово смахивают на животных, даже если на них смотреть с жалостью и без критики. Некоторые вполне симпатичные. А некоторые — не очень.

Вот так Люба, одним таким ранним утречком собираясь на работу, примеряла шмотки и с удивлением обнаружила, что одна кофточка, которая буквально вчера еще была впору, оказалась туговата в талии. Ну, или что там — посередине туловища? И другая кофточка. И платьице. Пришлось сказать самой себе жесткие и правдивые слова: «Ты, Люба, похожа на чушку. Особенно в этих туфлях на высоких каблуках». В это время по телику какой-то спец распинался, что каблуки! Обязательно каблуки! От каблуков ты стройнее, твои ноги длиннее. И сама ты на каблуках — мисс незнамо какая. Две толстые ноги, втиснутые в лодочки на шпильках. «Зато пластику лица не надо делать, — жизнерадостно вещала другая тетка на другом канале. — Личико гладенькое, ни морщинки». Люба тогда позвонила на работу и сказала, что болеет. А что, здорова, что ли? Действительно сразу и заболела. Легла и принялась вздыхать и мучиться. Отпуск взяла и переживала, о смысле своей жизни все думала. А на пустой желудок какие мысли? Вот и ела с горя. Тогда ни во что из своих шмоток влезть не могла, кроме старого махрового халата. Сиреневого цвета. С запахом. Очень похожа на гигантскую подушку в сиреневой наволочке. Дочь прилежно ходила в магазин и покупала все по списку. Что-то желательно уже готовое, чтобы не тратить время. Ну, может быть, пельмени? Или вот эти, в прошлый раз брала, куриные котлеты. Очень быстро их можно пожарить. Что там в составе? Ага, свиная шкурка, сухари, соевый белок. Ну да, ну да… Сыру купи, колбасы, сосисок обязательно, хлеба две булки, батон с маком, масло, торт, пирожные. И по новой — сыр, колбасу, сосиски, батон.
«Мам, ты будешь суп? Я рассольник сварила». — «Буду». И она наливает тарелку, мелко и крупно туда, в рассольник, стругает колбасу. И бутерброд с маслом. Чтобы потом бутерброд с сыром: «А что у нас на второе?»

Потом про дочку вспомнил папа, Ольга уехала к отцу на каникулы. Любе тогда пришлось напрячься, побегать с оформлением документов, поиском, кстати, денег на билеты. «Мама, здесь так красиво! Мы загораем, купаемся! Я привезу фотографии!» — Люба рассеянно слушает. Даже ревности нет, лежала бы и не думала ни о чем. Вернее, думала бы, что продукты заканчиваются. Нужно выползать в магазин. Натянула треники и растянутую футболку, спасибо бывшему мужу, оставил добро, пригодилось. Вот тогда она их и увидела — бывшего мужа с женой и ребенком. Прошли мимо. Ее не заметили. Да кто бы стал замечать в толпе таких, как она. Толстых теток без возраста, одетых кое-как, с жиденьким хвостиком желто-серых волос. Не говоря уже об облезшем лаке на ногтях. Да кто бы стал рассматривать — как давно эта женщина делала маникюр. И знакомо ли ей слово «педикюр». Бывший муж, его жена, их ребенок в коляске… Они шли мимо, мимо… Люба вернулась домой, принялась плакать, так и проплакала весь вечер. Даже к телефону не подошла, хотя знала, что звонит дочь: «Как вокруг чудесно и замечательно!» Чтобы она услышала, что дочка, наконец, может, впервые в жизни счастлива с новой семьей своего отца? Как они загорают, как купаются, какие у нее братья! И скоро будет маленькая сестра! А Люба здесь одна, одна, одна… И опять она принималась рыдать.

Приходила в себя она долго, наверное, год или полтора. Даже то, как Ольга восторженно заохала, вернувшись от отца:  «Какая ты, мама, стала!» — это ведь было самое начало, первый шажок. Люба ведь тогда сбросила только пару килограммов. Потом еще пару. Такая была схватка за каждый грамм, за каждый кусок хлеба, за каждый глоток чая с сахаром. Вот так, наверное, завязавшие алкаши бьются с желанием замахнуть стакан. «Героические люди — завязавшие алкоголики», — подумала с уважением Люба, выслушав как-то отчет-рассказ одного бедолаги по телику, как пил, пил мужик лет двадцать, а потом решил бросить. Так и она. Ела, ела, нажирала себе судьбу. А потом… Что потом? К ней, правда, клеился один малолетний, сильно малолетний, с работы. С ума сойти, юноша на 15 лет моложе. Уже не смешно. Убого.

— Что мне с тобой делать? Усыновить?

Парнишка ухмыльнулся.

— Мороженым тебя кормить? В кино выводить?

— Ну да, — заржал соискатель, — чтобы кино и ведро воздушной кукурузы.

«Рановато мне детворой обзаводиться», — подумала Люба. И была неправа! Потому что дочка вышла замуж, и все как-то нормально своим течением пошло. Внуки, например. Сначала один пацан, потом второй. И дачу они, вот смех-то, купили. И цветы Люба разводит, и кабачки. Но не в таких количествах, чтобы на варенье их изводить. Дача для радости. Лето, дача. Выйти утром на крылечко и слушать, слушать тишину. Пока из дома не закричит сначала один внук, потом второй — бабушка, иди к нам, расскажи что-нибудь интересное. И бабушка приходит и начинает рассказывать. Потому что все интересное она знает про жизнь. Не про такую жизнь, что была, а ту, какой она обязательно будет. В некотором царстве, в некотором государстве… жила-была бабушка Люба. «Царица!» — подхватывают внуки. Они хоть и маленькие, но тоже много чего могут придумать и рассказать. Специально для нее. Только для нее одной.

Загрузка...