В ближайшие выходные

С хорошими женщинами порой происходят совершенно ужасные вещи.

Вот Катя — хорошая женщина, умная, красивая, добрая, а вляпалась, как последняя дура, уродка и злюка. Началось все, конечно, раньше, чем она завела роман с одним бывшим своей лучшей подруги. Для начала Катя сошла с ума настолько, что взяла и развелась с мужем. Муж, конечно, не подарок, в смысле не владелец заводов. Хотя здесь у Кати было с чем сравнивать. Потому что ее две или три приятельницы действительно замужем за богатеями. То есть если бы Кате чужое богатство начало застить глаза, она бы раньше ушла от своего Вани-бессребреника, нет, там, кажется, все-таки не в деньгах было дело. Потому что Катя  — она такая, все-таки склонная к поэтической меланхолии. Особенно когда винца выпьет, тогда Кате хочется романсов и стишков на память, не сама чтоб пела, читала, а кто-нибудь рядом тихим голосом. Сначала ей нравилось, как муж стишки читает. На память. Потом память его стала подводить, или стишки закончились. И с другой стороны, муж, читающий стишки, пусть даже очень хорошие, — это мило, когда женаты год-два, но не пятнадцать же. А когда репертуар, в общем, известен, строчка за строчкой, и жест, и мимика, и особенный этот жест, и мимика, когда он выпьет и не закусит. И выпьет он как раз вот не слабоалкогольного винца. А наоборот, водки. Ну да, пора признать очевидное — Катин муж поддавал. Но, собственно, для Кати это же не было таким уж открытием, потому что они же сами начинали свое знакомство под хрустальный звон бокалов. Но одно дело — когда глоток шампанского под форель, и совсем другое… Другие напитки, и еда уже совершенно другая. И что потом, после этих напитков, после этой еды. Эти надоевшие вопросы Кати в пространство: сколько можно?! А в ответ — бессмысленная, для нее, и полная как раз тайного смысла, для него, улыбка. Такая… со значением… С тем значением, за которое хочется шарахнуть по башке чем-то увесистым, даже и сковородкой. Катя, правда, до этого не дошла, чтоб сковородками махаться, но дело, похоже, к тому все-таки шло. И раздражение накапливалось. А поэтому они — Катя с мужем — учудили совсем уж глупую штуку: сдали свою квартиру и дружно, всем семейством — Катя, Ваня и их сын Миша — переехали к свекрови, маме и бабушке. То есть к Катиной свекрови, соответственно матери ее мужа Вани и бабушке ее сына Миши. Жилплощадь там была потому что большая. Так Катя думала. И самое главное — центр.

Этот милый патриархальный уголок старого города. Когда вокруг — сплошь интеллигентные старухи в приличных кримпленовых и трикотиновых платьях середины прошлого века.

Со старухами под ручки — их старички в коричневых и бежевых сандалиях, надетых на хлопчатобумажные носки. Рубашечки у них еще такие, дырчатые, в сеточку, и не на голое стариковское тело, а на белую маечку. И шляпы, панамы — обязательно. Вот как это мило, и как этого хочется — говорить о погоде с милыми интеллигентными почетными гражданами, а не продираться сквозь толпу угрюмых подростков на заплеванной лестнице. Хочется, в конце концов, пожить тихо. Пожить красиво — вот чего хотелось Кате. Но вышло все некрасиво и не особенно тихо. Потому что они как-то не очень-то эту свою свекровь, мать и бабушку, спросили — можно или нельзя? Хотя ясно, что, если бы спросили, то свекровь, мать и бабушка им бы такое скорчила личико, что все вопросы отпали бы сами собой. Но Катя вдруг потеряла нюх, или такт, или что там, когда невестка воспитанная и приходит по звонку. Короче, здравствуйте. Мы решили у вас пожить, а квартиру свою на отшибе города сдали одной молодой паре. Которой, собственно, по барабану пока, какого цвета у них в подъезде стены и что там написано.

Свекровь, конечно, возмутилась, но не словами, а лицом. А Катя сделала вид, что не заметила трагического того выражения. Этих поднятых в немом удивлении бровей и распахнутых глаз. Вот они и стали там жить все вместе, в этих километрах жилой площади, и главное, что никто уже себя не чувствует ни хозяином, ни гостем. Все такими потому что стали — жильцами. Затеяли работать на своих работах допоздна, чтобы не встречаться с милыми домочадцами. И если Кате рисовались цветные картинки — как бабушка с внуком делают уроки, ходят в музыкальную школу и пекут булочки с корицей к воскресному обеду, то — ничего подобного. Никаких булочек, все перешли на отварные макароны с тушенкой, чай из пакетиков, а если и пирожки, то из ближайшей кулинарии, на ходу. И насчет уборки. Никто теперь ни за что не отвечает. Анархия — мать порядка. Если свекровь, как более пожилой человек, вправе была надеяться на то, что Катя начнет мытье окон еженедельное, мытье полов, глажку штор, пододеяльников и кухонных полотенец. Вообще начнет регулярную уборку и глажку. И хотя бы стирку. Потому что машинка же там автомат. А ничего подобного. Живут, а вокруг — как в Италии, когда мусорщики забастовали. Не ругаются, правда, ну, чтоб матами, но и в воздухе уже что-то такое носится. Зреет, силу набирает. Скоро грянет буря — предупредил всех писатель Горький. И был прав. Шарахнуло. Да еще как. Ну, в общем, Катя подхватила ребеночка и сорвалась на съемную квартиру, муж Ваня остался с мамой. Мама против сына не возражала, но это на первых порах справедливого гнева, а потом ей надоело его пьянство, и она постаралась его куда-то сбагрить с глаз долой. В любом случае как-то легче нотации свои выговаривать по телефону, чем натурально — глаза в глаза. Она его хотела куда-то определить и определила. Познакомила с одной дочкой одной своей знакомой, и страдающий от всего на свете происходящего Ваня пошел страдать в компанию совершенно, в общем, ненужной ему женщины.

Ну и вопрос — зачем все это нужно было? Эти съезды? Потому что всем ясно — если есть возможность жить хоть чуть вдалеке от свекрови, живи вдалеке. Нечего и соваться.

В общем, в результате все они как-то практически на улице оказались. Потому что свою же квартиру Катя сдала, да и возвращаться на выселки не было никакого желания. Поэтому и пришлось самой жить теперь в съемной, и тех денег, которые она брала со своих квартирантов, конечно, не хватало, чтобы самой заплатить уже за себя. А еще ведь ребенок растет в этих идиотских условиях. А музыкальная школа по классу скрипки? И еще хорошо, что скрипка, потому что, если бы фортепиано, то вообще труба. А спортивные секции? И прочие мальчиковые просьбы по части «купи, мама, это, купи то». А муж Ваня вместо денег затеял страдания. В общем, плохо все.

Вот тут Катя и вляпалась. Встретилась где-то с этим бывшим ее подруги. От подруги скрыла, что «видела твоего». Сейчас даже не сказать, почему она скрывать-то все начала, потому что поначалу там никакого криминала не было, встретились, поговорили. То да се. Пока только обменялись телефонами. А тот, бывший подругин, у него же прорва свободного времени, и куда их девать, эти вечерние часы? Пусть даже он и женатый, и, заметим, не по первому разу. И ни разу не женатый на этой Катиной подруге, а так, нервы мотает много лет, пришел, ушел. В жизни этой подруги одни муки и страдания. И, главное, Катя-то в курсе — насчет подругиных мук и страданий. Как он уходит — как забирает по кускам ее сердце и уходит. И только смутная улыбка. И эта подруга уже совершенно полоумная от той любви. А тут ей еще и — здрасьте, пожалуйста — такой подарочек, как сплетня о Кате и об этом, как его… пусть без имени. Не вспомнит сейчас. И все случилось — этот рассказ. «Представляешь, иду вчера по улице, а навстречу Катька с твоим». «Да ну, — отмахивается Катина подруга. — Это тебе показалось». Только Кате же тоже хочется с кем-то говорить и обсуждать свою личную жизнь, вот она и взялась говорить и обсуждать. Как раз с приятельницами, совершенно неподходящими, если учитывать склонность некоторых особ мгновенно передавать новости. Короче, Катя с одной такой поговорила по душам, и буквально через десять минут обо всем знал весь город, или, во всяком случае, полгорода. Ну, те, кому интересно. А кому неинтересно, пусть книжки читают и телевизор смотрят. И над городом поднялся плач и стон. И вопросы в никуда — за что, почему и так далее.
Но самая главная трагедия этой истории — это что здесь никто никого не любит. Ну, плачет кто-то — думает, от горя. Ну, смеется — думает, от счастья. Но любви-то нет. Той, которая движет солнце и светила, которая покрывает все. В полях под снегом и дождем… Когда — ничего взамен. А здесь — бесконечные требования, просьбы, жалобы, слезы, нытье, водка. Купи хлеба, купи водки, купи сигарет. Купи, наконец, лампочки — лампочки перегорели в люстре, а тебе по барабану. Купи батарейки в будильник, будильник стоит вторую неделю, а тебе по барабану! Купи, купи, купи. Купи шубу, хоть что-нибудь купи, наконец. Книгу, телевизор. Ну, хоть мороженое, букет жарков у бичей за тридцать рэ. Я буду долго гнать велосипед. Песня (хоть и стихи). Поем хором.

В результате что? Катин сынок временно, третий год, живет у Катиной мамы и видится с мамой Катей от силы раз-два в месяц.

Кате некогда. На собрания в школу ходит Катина мама, а никак не мама Катя и никак не папа Ваня. Потому что всем некогда, у всех линия жизни, проблемы и страдания. Потом еще приехала к Кате жена того самого, который бывший ее подруги. Приехала и устроила Кате такой разгон, что соседи накапали Катиной квартирной хозяйке и квартирная хозяйка шуранула Катю с позором вон. На улицу. Хотя у Кати было все заплачено до конца месяца. А она ее вытурила, как последнюю-распоследнюю. И Катя стояла под дождем и ветром со своими пожитками. Со своей бедной, старой спортивной сумкой с оторванной ручкой. И куда ей податься? Куда? Она думает, что некуда. Хотя любой бы нормальный человек, если бы рядом с Катей был кто нормальный, любой бы ей сказал: «Катя, езжай к своей маме, туда, где твой сыночек! Там тебе уж раскладушку-то всяко-разно выдадут, с полным комплектом постельного белья. А сынок тебе еще и чаю заварит, и бутерброд горячий в микроволновке изготовит. Он ловко эти бутерброды делать умеет. Ну?» Только вот неохота Кате к сыночку и родной маме. Охота, чтоб страсти. А там что? Скукотень. Поэтому Катя придумывает интересное — едет к своей подруге, жена бывшего которой Кате как раз вот в глаз и засветила. И Катя мчит в ночь, еще и водилу просит — побыстрей, пожалуйста! Подгоняет. Чтобы там прямо в прихожей бухнуться на колени, зарыдать и сквозь слезы и стон просить — прости, прости. Они начнут мириться, все друг дружке простят, побегут еще по окрестностям в поисках бутылок. Найдут. Начнут ругаться, каяться, прощать и прощать. Так высоко, так восхитительно высоко и благородно. И подруга простит подругу, они еще кому-то станут звонить, чтоб все рассказать, чтоб поделиться, чтоб позвать одного, он классный, такой чуткий, сейчас телефон, где-то был его телефон… Чтоб все радовались. Чтоб воспарить над обыденностью.

А буквально в трех остановках — если на трамвае, и немножко пешком, свернуть за угол — вон к тому дому, кирпичная пятиэтажка среди тополей, там на третьем этаже у окна стоит мальчик, смотрит, ждет. Его мама вдруг встрепенется и на вопрос ближайшей подруги «Как там Мишка-то?» — начнет горько плакать, горько рыдать и опять каяться и просить прощения. И они договариваются с подругой, что в ближайшие выходные они накупят всего вкусного, игрушек накупят и поедут, наконец, к Мише. И Катя верит, верит и засыпает со счастливой улыбкой.

Комментарии

Нажмите "Отправить". В раcкрывшейся форме введите свое имя, нажмите "Войти". Вы представились сайту. Можете представиться через свои аккаунты в соцсетях. После этого пишите комментарий и снова жмите "Отправить" .

Система комментирования SigComments