Торт с розочками

А торты она любит магазинские. Вот эти — с химозными маргариновыми розочками и пережженным арахисом. Чтобы купить и одной съесть. Прямо из коробки большой суповой ложкой, и никто бы над душой не стоял.

А что останется, то на ночь оставить. Встать ночью, пройти на цыпочках к холодильнику и с чудным детективчиком… Что, что… Вкусно ей. А ведь сама печет и шарлотку — запросто, и профитроли, эклеры всякие — тоже может. Не Круглов, конечно, но съедобно. А насчет магазинской выпечки — это у нее заскок какой-то, пищевая аномалия. Мать пугается: «Лида, — говорит, — там же эти… Е2, Е4…» А Лида еще и ливерки притащит и ест, кот рядом урчит завистливо. Лида говорит — нельзя тебе, натура у тебя кошачья, нежная, от ливерки живот схватит, а нам, людям, в самый раз. Муж фыркает презрительно, а Лида поднимет глаза, опустит глаза. Вообще-то у нее хватает ума не пускаться в объяснения, не спорить, не ругаться. Кивнет только — ага, слышу, мол, — и делает, как делает. Права, конечно. Силы беречь надо, это пока с каждым объяснишься, все силы, кряк, и кончатся. 

Они нормально жили, муж, Лида, двое детей — девочка, мальчик. Потом Лиду посетила великая идея переселения народов. Лиде стало вдруг казаться, что ее родная мать как-то не так стала себя чувствовать. И не наездишься на другой конец города давление мерить по три раза на дню и пульс считать. Поэтому Лида решила: станем съезжаться. Лидина мама горячо убеждала ее, что ничего такого фатального — в смысле здоровья — не происходит, нормальное вполне пенсионерское здоровье, на все хватает — даже по электричкам туда-сюда на дачу гонять. Но у Лиды в башке засела картинка одиночества родного человека, прямо ни есть ни спать дочь не может, в голове крутится, что родной ее матери некому стакан воды подать и валерьянки накапать. Мать ей нормально говорит: «Лида, отстань». А у Лиды все равно дочерняя любовь, долг и ночные видения про беспомощное совершенно существование ее родной мамы. Муж не возражал, детей по малолетству никто не спрашивал. Пере­ехали. Жизнь поменялась. В новой квартире оказалось много каких-то подсобных помещений, какие-то кладовки, встроенные шкафчики и ниши. И какую дверь ни откроешь, оттуда кто-то если не выскочит, то что-то обязательно вывалится. Много оказалось их — переселенного народу плюс животный мир. Лидиной маме, конечно, определили самую большую и солнечную комнату. Перевезли туда все любимые ею этажерки и ломберные столики. И книги, и посуду, и пуфики, коврики. И книги — это не какая-то там стопка романов про Анжелику, это двести томов Всемирной художественной литературы. Половина, конечно, откровенная макулатура. Вообще, оказалось, что не протолкнуться, стали вывозить какое-то добро на дачу.

Все равно остается еще полно этого накопленного за всю жизнь хлама. Дорогие воспоминания и ностальгия. 

— Этот коврик мы с твоим папой привезли из Болгарии. 

А чего там было везти, стопроцентная синтетика. Но по прошлым временам такой коврик — богатство. Ладно, оставляем коврик. Это к вопросу об интерьерах и декорациях. А Лида смотрела на эту комиссионку и думала, что в ее личном, Лидином, представлении идеальный ремонт — это лысая японская комната, где из всех украшательств на стенке — единственный эстамп с черным иероглифом на коричневом картоне, из мебели — свернутый матрасик в углу для спанья, а вся посуда — это подносик с двумя пиалами. Конечно, никто из них ни на кого не орал матами, но все обижались. Сынок с дочкой еще… Подростки же. Территорию стали делить — кому где жить. Поделили с ревом и слезами. Еще комнату мужу. И Лида чудным образом оказалась на законных своих кухонных квадратах. Ей лично был куплен маленький телевизор. Муж — о, герой Эллады — провел и установил дополнительные розетки, чтобы все там для Лидиного полноценного счастья. Чтобы даже лампу настольную можно было включить для вечернего чтения. Все там, конечно, толклись на кухне в ожидании, чем их еще Лида порадует. Из еды. А потом все домочадцы по интересам. И не забывать, что животный мир представлен во всем многообразии. Кот — это сынок Лидин, жалостливый мальчик, приволок с улицы заморыша, и собачка — это Лидина дочка.

Между животными — война и мир. Как и между детьми. Лидина мама до поры до времени была образцовой тещей и бабушкой. Это не трудно совсем — быть образцом, когда встречаешься с любимыми родственниками исключительно по зову сердца. А когда они мельтешат перед глазами? Когда любимые внучка и внук вламываются к тебе в комнату, не спросясь: «Ба, ты не видела мои маникюрные ножницы?» Или мальчик интересуется, не прихватила ли она рулончик красной изоленты, вот здесь лежал. Нет? А Лидин муж взял вдруг и пристрастился к дегустации напитков. Никогда за ним такого не наблюдалось, чтоб к обеду графинчик требовал. Там у них эти бутылки годами стояли, дареные сто лет назад коньяки и водки. Лида эту бакалею исключительно для стряпни держала. Все знают, что пара капель коньяку улучшит вкус самого простецкого крема для торта, пусть даже это будет банальная сгущенка, взбитая со сливочным маслом. А тут смотрит — коньяк испаряется на глазах. Выдыхается так, что ли? И муж ходит такой меланхоличный. Лида с расспросами: «Ты что, пьешь, что ли?». А в ответ цитата: «А кто не пьет?». И что, начинать воспитывать взрослого человека, вообразившего себя Эрнестом Хемингуэем? Родного мужа, действительно родного? Да ему твои обвинения в тайном алкоголизме покажутся просто шуткой. Не дебоширит, из дома не тащит, зарплата — пожалуйста — сколько? Идеальный мужчина.

Все вечера дома. Новый год, Восьмое марта и прочие праздники — всегда подарки. Господи, но почему же тогда тоска такая? 

Лида как-то подошла к зеркалу. Ну и что там нового можно увидеть? Вот и увидела и волосики свои серенькие, и глазки бесцветные в серых ресничках. Вся какая-то мышиная. Что, ей теперь в магазин бежать за красным платьем? Или с ума сойти и отовариться зелеными ботфортами и синими перчатками по локоть? Смешно. У Лидиной матери хоть отдушина есть — чуть травка зазеленеет, она на дачу. С ночевкой уже не решается, вечером все равно в город. Лида решила тогда: им срочно нужна машина. Купили. В долги влезли, купили машину. Муж говорит: «Да ну ее, машину вашу, я на трамвае люблю. Везде, куда мне надо попасть, трамвай ходит». Тогда Лида сама всему выучилась, права получила. Прелесть что у нее за жизнь началась. Все привезет, всех увезет. И на рынок, и на оптовку в Рабочее за рыбой. И маму на дачу. А муж как ездил на трамвае, так и ездит. А потом клюкнет своего коньячку — и на диван с книжкой. Задался целью все двести томов Всемирной художественной литературы прочитать. Не заметил даже, как дети подросли и влюбляться начали. Сынок какую-то шалаву выбрал, воет и тоскует. А у дочки, наоборот, выбор. Кот, собака — всех на Лиду спихнули. Прогулять, накормить, ну и доброе слово — само собой. А Лида к зеркалу опять с вопросами. Решила все-таки рывок совершить — купила тайком какой-то краски для волос, заперлась в ванной. Вышла оттуда красавицей. А никто и не заметил. 

— Ну как? — у мужа спросила. 

— Класс, — ответил муж, не отрывая глаз от книжной страницы. 

Дочка поморщилась, раскритиковала. А сынок все телефон терзает, свою шалаву вызванивает. 

Лида, конечно, переживает за всех, виду не подает, что сочувствует, просто старается рядом держаться и желания предугадывает. В основном, конечно, что касается еды и шмотья. Развлечения какие-то придумывает. Цирк или театр — еще туда-сюда. Но чтоб в филармонию тащиться? К пленэрам родную семью старалась приохотить. Палатку притащила, у знакомых выпросила, багажник съестным забила. Вы­ехали. Переругались все тотчас. Ни костерка развести никто толком не смог, ни воду в котелке вскипятить. Вернулись грязные, злые, покусанные комарами, так и не насладившись привольем. Вот так они и жили. Потом же еще институт начался. Тоже нервов стоило. Ладно, все утряслось. Даже сынок за ум взялся, от шалавы отстал. Зато ее очередь пришла названивать. Звонит и плачет, плачет и звонит. Потом с грехом пополам вышла она, наконец, замуж за какого-то военнослужащего, отстала, уехала. Дочка тоже угомонилась, нашла себе какого-то серьезного. Лида видит, что парень — редкий зануда, но не встревает. Муж вроде насчет выпивки сократился. Коньяку только чуть-чуть плеснет в кофе, говорит — для тонуса, и все. Давление у Лидиной мамы не скачет. Красота. Вот тут бы и пожить нормально, и ремонтом давно собиралась заняться. 

Но… тут Лида взяла и влюбилась. К ним на работу приехала бригада специалистов столичных. Оборудование они новое привезли, все подогнать, чтоб работало, командировка у парней на полгода. В общем, столичные парни взорвали мозги у провинциальных теток. Такие серьезные. Профиль, анфас. И без шуточек всяких убогих. Все четко — приехали люди работать. А женщины вокруг млеют. Вот Лида и влюбилась в одного. Ну, ясное дело, молодой совсем, моложе ее. Но она ведь так — смотрит и восхищается. Издалека. Смотреть и ничего не требовать, не просить. А он, если и спросит чего-то — только по делу. А Лида — словно бабочка к огню. Как, впрочем, и остальные женщины в их конторе. Вплоть до пожилой одной Нины Александровны. Та все пирожки носит и парней угощает. А Лида насчет пирожков не решается — не уверена в своих кулинарных талантах. Как-то смастерила все-таки пирожные, а потом все дома оставила, застеснялась. Да и потом как бы на нее домашние посмотрели — испечь пирожные и все вынести из дома. Тайком, что ли? Но неожиданно вдруг все оборудование было смонтировано, отлажено, и чудесные эти мужчины — герои их сказок, легенд и фантазий сделали всем ручкой и уехали.

В конторе, конечно, прокатился тихий и горький стон. Ну и что, не побежишь же за поворот? Потому что уж что-что, а гордость еще у наших женщин имеется. 

А в ее семье никто ничего не заметил. Даже муж. А потом уже и зима прошла, он вдруг говорит: «Лида, а завтра у нас юбилей». И Лида вспомнила: точно, 25 лет вместе! А муж не отстает: «Вот скажи, чего бы ты в этот день хотела?». Лида задумалась, а потом призналась застенчиво: «Торта хочется! Такой торт, чтоб розочки из крема масляные, и с жареным арахисом». А муж взял и нашел такой торт. Все, как Лида просила, — и розочки, и орехи. Дети приходят, а родители торт едят прямо из коробки — большими ложками. Едят и смеются. 

Загрузка...