Тофалария: пока звучит койноор

В Верхней Гутаре Нижнеудинского района лишь семья Валерия Холямоева занимается оленеводством — некогда основным видом деятельности тофов

Заключение. Начало в № 27 и № 28

— У нас и тофов-то настоящих почти не осталось. Ну какие они тофы, если не знают, с какого края к оленю подойти? Язык забыли... Сейчас только Наталья Мехонцева и Виктор Николаевич, фамилию его запамятовал, он в Нижнеудинске в доме для престарелых живет, вот они могут говорить. Остальные в лучшем случае что-то понимают, а сказать уже ничего не могут. Беда в том, что жить стали одним днем, законов не соблюдают. Набрали драндулетов и шастают по чужим тайгам (ударение на первом слоге. — Авт.), бьют зверя почем зря, некоторые по 10—12 голов добывают, берут «Бураны» — и снова за зверем. Куда это годится? Оголодали? Нет, скорее обнаглели без меры.

Валерий Николаевич махнул рукой и надолго замолчал, видимо, давая возможность осмыслить слова, оценить масштаб трагедии.

Суглан: от забывчивости «лечили» розгами

В старину все спорные вопросы решали на суглане, там же забывчивых, кто заходил на чужой участок, «лечили» розгами.

Сам Валерий Николаевич не помнит, как проходил всеобщий годовой съезд тофов. По рассказам его бабушки Елизаветы Петровны и дедушки Александра Александровича, на суглан, который проходил в верховье Уды, старались попасть даже из самых дальних стойбищ. У некоторых дорога занимала больше недели. Каждый собирал привезенную с собой юрту, в итоге временные жилища образовывали большой круг, внутри которого горел костер Хаптагай-Одо. Современные АргамчиЫры, или Арканьи игры, которые проводятся ежегодно в Алыгджере, — бледное подобие настоящего суглана. Вот как описывал праздник оленеводов известный этнограф Бернгард Петри, побывавший у тофов в 1925 году:

«Целый год карагас кочевал, промышлял, сколько испытаний он вынес за это время, и теперь, когда он приезжает на суглан, хочет отдыхать как барин… «Довольно я в тайге дрова рубил — здесь гулять буду, отдыхать надо. Найму русского дрова рубить». И действительно нанимает русского. Суглан — это праздник, большой и единственный в году. В этот праздник гулять надо. Если не гулять, то когда же веселиться, если не на суглане?

На суглане едят сильно. Варят мясо — много, полные котлы. Целый день жуют сушки, сосут сахар и конфеты, пьют в изобилии густой чай. На суглане карагас не настоящий, на суглане он праздничный, он нарядный, он сытый, он пьяный. На суглане карагас курит обязательно папиросы. По вечерам у костра звучали песни (ыр), которые исполнялись не только соло, но и хором. Все были веселы, порой и пьяны, дружно и миролюбиво беседовали. Играл нанятый из русских гармонист, молодежь плясала...»

Почему карагасы стали тофами

Праздник продолжался примерно неделю, потом оленеводы возвращались в свои стойбища, везли муку, сахар, табак, порох.

Однако не все приезжали домой с товаром — многие с долгами.

Как на любом массовом мероприятии, на суглане помимо честной публики присутствовали жулики всех мастей. Две категории выделялись особо — это самогонщики и карагасники. Первые готовили в тайге спиртное, поили охотников, загоняя их в долги. Вторые вели беспатентную (самовольную) торговлю, также обманывая промысловиков. Тем и другим строжайше запрещалось присутствовать на празднике. Вероятно, из-за неприятных ассоциаций с торгашами с 1930 года карагасы стали называть себя тофа (человек), а прежнее название постепенно стало использоваться по большей части в негативном, оскорбительном контексте.

— У деда с бабкой было 11 детей, но многих покосила оспа, — вспоминает Валерий Николаевич. — Держали коней, оленей. Самым богатым считался некий Николай Николаевич, имевший 300 оленей. Тофы подозревали, что в нем намешана цыганская кровь — слишком оборотистым был мужик.

Хорошо запомнил, как бабушка рассказывала о рыбной ловле, когда использовали вместо лески конский волос. Мужики охотились, используя лук и стрелы. Дай сейчас мужику лук — он с голоду помрет: мяса не добудет, да и зверь пуганый пошел. Стариков давно нет, спросить не у кого. А если и дальше так дело пойдет, то забудут, как олени выглядят.

— Может, не все так безнадежно? Серафим мне говорил, что намерен заняться охотой и оленеводством. Как вы к этому относитесь?

— На Серафима вся надежда. Его на оленя посадили в два годика, еще подушками обкладывали, чтобы не ушибся, с тех пор он с нами. Многое умеет и знает, но не справиться ему одному, напарник нужен, а где его взять? Дружок Генка не собирается здесь работать, может, подыщет кого… Оленями надо заниматься, работать по-настоящему, а надеяться лишь на добычу зверя и пушнины не получится — год на год не приходится.

Проверка тайгой

Много лет общения с коренными народами не перестаю удивляться, насколько тофы и эвенки непритязательны в быту, но рациональны и требовательны в тайге, причем ко всем — напарнику, собакам, лошадям, оленям. Никто не станет в лесу держать рядом с собой нахлебника, дармоеда, неважно — человек это или животное. Человек уходит сам или его выгоняют. С четвероногими поступают жестче. Неоднократно слышал, как охотник не задумываясь, прямо на тропе убивал собаку, отказавшуюся идти за зверем, струсившую перед крупным хищником. Если пес сдуру начинал жевать добытую хозяином белку, соболя, его незамедлительно ждала как минимум порка. Свежесрубленные лапы ели вместо розог «объясняют» более чем доходчиво. В тайге нет такого понятия, как жестокое обращение с животными, ибо просто так, от плохого настроения, никто не станет изгаляться над животинкой. Работает собака по зверю, значит, будет жить, нет — пустят в расход. У трусливой собаки мало шансов просто сбежать от хозяина — например, в деревню: по дороге ее, скорее всего, сожрут хищники. Зато хороший пес ценится высоко, наравне с лошадью, карабином. За его потомством приезжают промысловики из других областей. Преданного четвероногого друга охотник будет кормить до самой старости, даже когда тот перестанет что-либо добывать, из уважения, потому что за много лет он воспринимает его практически как товарища. Мне рассказывали случай, когда охотник едва не отморозил ноги, потому что портянками обмотал пса, разорванного клыками кабана-секача, и нес его несколько часов до зимовья. А потом пообещал коллегам половину добытой за зимний сезон пушнины за аналогичного пса.

В деревне с охотничьими собаками случается метаморфоза — от безделья они звереют: инстинкты остались, а объекта добычи нет. Близ Гутары три кобеля набросились на оленя, принадлежавшего Валерию Николаевичу. Животное от неминуемой смерти спас мужчина из местных, топором разогнав собак. Больше месяца Холямоев пытался вылечить оленя — бесполезно, и теперь намерен предъявить хозяевам трех псов счет в 40 тысяч рублей.

В ожидании пастухов

Считается, что иностранцы строят планы на два-три года вперед. Перспективы соотечественников нередко ограничиваются несколькими месяцами, при этом мы способны переиначить график буквально за несколько часов. Тофалары, как мне показалось, не планируют работу совсем, конкретно оленеводы действуют по обстоятельствам.

Когда я спросил о сроках перекочевки на гольцы, ответ Валерия Николаевича несколько озадачил:

— Так пастухи в этом году, похоже, проспали, ждем, а их все нет и нет.

Я было раскрыл рот, чтобы уточнить, о ком идет речь, если Серафим и Геннадий в этом статусе пока не рассматриваются.

Следующая фраза Холямоева запутала версии окончательно:

— Вчера двое проползали полдня, а сегодня и не слышно их.

Как вариант — решил, что речь идет о неких напарниках, которые в силу определенных причин оказались неработоспособны. Но непонятно было, когда они пришли из Гутары и где находились все время, пока мы жили на стоянке.

— Вон, ползают молча, не жужжат, холодно им еще, — Валерий Николаевич показал на окно.

Оказалось, что пастухами он называет паутов, от активности которых напрямую зависит график сезонных кочевок.

Тем не менее подготовка к переходу началась на следующий день, когда из деревни вернулась молодежь. Валерий Николаевич с братом Вячеславом, навьючив оленей, увезли в сторону заснеженных вершин основную часть груза. До вечера им предстояло отремонтировать юрту и вернуться к стоянке. Мы взялись перетаскивать и укладывать в лабаз вещи и продукты, которые будут востребованы осенью. Среди прочего во временное хранение попал и радиоприемник. В избушке в итоге останется набор уставшему путнику: немного крупы, соль, спички, дрова, оленья шкура на нарах и записка (стиль и пунктуация сохранены): «Всем кто проходит здесь. Просим не пакастить и ничего не брать это закон тайги. Коней в загон не загонять и не привязывать он весь гнилой. Халямоев».

Сухие только паспорт и билет

В тайге все передвижения измеряются не километрами или часами, а переходами. От Верхней Гутары нас разделял один переход, поскольку уже несколько дней стояло сухо, мы надеялись переправиться через Морхой с первого раза. Однако едва двинулись в путь, как заморосил дождик.

Добравшись через три с половиной часа до крутого берега, облегченно вздохнули — вода была светлой. Русло форсировали без подготовки, потому что, по словам проводников, уровень Морхоя кардинально меняется в течение 10—15 минут. Тогда пришлось бы ночевать сидя под пихтой — спасительная избушка находилась на другом берегу.

Через четыре часа мы развешивали мокрые вещи в доме Серафима, сухими оставались лишь паспорт и билет на обратную дорогу.

Баня — территория крайностей

Ни один журналист не описывает командировку «от порога до порога». Тем менее водное приключение, уготованное напоследок, не могло остаться в блокноте. В ситуации, когда ты не можешь улететь в течение нескольких дней и перспективы абсолютно не ясны, короткий эпизод обрел почти сакральный смысл.

Над Гутарой моросил мелкий дождик. Сидя на берегу под пихтой, я прикидывал свои шансы оказаться дома хотя бы к понедельнику.

— Эй, мужик на камне! Да, ты… Хочешь в бане попариться? Тогда подходи.

Недельное шатание по тайге без привычных водных процедур мгновенно дали о себе знать, едва услышал ключевое слово «баня».

В парилке не принято спрашивать о должностях и званиях. Два ковшика выплеснули на камни молча, стало по-настоящему жарко.

— Иван, — протянул распаренную руку хозяин.

А потом, выглянув в предбанник, обратился к сыну:

— Ростик, беги к мамке, пусть еще одно полотенце отправит. Горячий пар и холодный морс неожиданно подвигли к философии. Выходило, что русская баня — территория крайностей: сначала хочется посидеть в жаре, потом тянет окунуться в холодную воду, потом снова бежишь к горячей каменке. Наверное, тофы потому не любят баню, что не приемлют крайностей.

Мои философские размышления вслух поддержал Иван (он работает кочегаром в школе, женат, воспитывает сына):

— Когда дело не склеивается, надо идти в баню. Помоешься — голова уже по-другому соображает. Пойдем, воздухом подышим, потом еще раз попаримся.

После парилки подмывало нырнуть в Гутару, но на берегу появилась молодая женщина, катившая тяжелую тележку мокрого белья.

— Настя, полоскать идешь?

— А ты не видишь?

— Только ты сюда не ходи — мы голые…

— Ага, больно надо, че я там не видела! Тогда вы в Гутару не прыгайте…

Через час солнце прорвало тучи, над рекой повисла радуга — это был добрый знак. Иван оказался прав: на следующее утро долгожданный борт доставил нас в Нижнеудинск…

Загрузка...