Тофалария: пока звучит койноор

В Верхней Гутаре Нижнеудинского района лишь семья Валерия Холямоева занимается оленеводством — некогда основным видом деятельности тофов

Укладывая поплотнее рюкзак, я не знал, что вся командировка в Тофаларию пройдет под знаком воды, с которой, если верить гороскопам, совершенно не дружат Девы. Однако даже не мог предположить, что это противостояние начнется буквально на десятой минуте командировки, едва займу место в поезде Владивосток — Новокузнецк. Проводница с видом хозяйки, к которой неожиданно нагрянули гости, картинно развела руками — мол, что же вы без предупреждения, у меня даже воды нет, и набрать ее раньше чем через шесть часов, в Зиме, не получится. Если кому-то захочется помыть руки или что-нибудь посерьезнее — в соседний вагон.

Прогноз: наука против примет

Утром, в Нижнеудинске, больше всего хотелось, чтобы синоптики, прогнозировавшие в ближайшие дни сильные дожди и грозы, попали пальцем в небо, то есть грубо ошиблись. Несколько обнадежил таксист, подвозивший до аэропорта: «Нормально все — вон, гнилой угол чистый, значит, погода будет хорошая, старики так говорили... С вас — сто рублей».

Я даже не сразу понял, что это такса за проезд, а не стоимость благоприятного прогноза.

Увы, в итоге научный метод оказался точнее примет. Пассажиры, сновавшие внутри аэровокзала, наперегонки обзванивали знакомых и родственников в Верхней Гутаре: за хребтами шел дождь, в период его коротких «перекуров» над тайгой поднимался туман, резко снижая видимость.

Вылет переносился раз за разом, все мечты окончательно улетучились, когда в зале ожидания появился мужчина в спецодежде, громко и безадресно пригласив проследовать в склад. Оказалось, пароль «Идем в склад» означает, что рейса сегодня не будет, пора переносить вещи в камеру хранения. При этом жители Тофаларии вели себя настолько спокойно, будто и не застряли как минимум на сутки вдали от дома, а пропустили всего лишь рейсовый автобус, а следующий придет через пять минут. Вслух они наперебой вспоминали эпизоды, когда приходилось неделю-полторы ждать погоды.

Затянувшееся межсезонье

Верхняя Гутара чем-то напоминает палехскую роспись: среди тайги и гор, выступающих фоном, — картинка из сельской жизни, разбавленная невероятно яркими жарками, купальницами, марьиным корнем — дикоросы цветут у реки, вдоль дороги, на улицах, в огородах. Тофаларское лето значительно короче календарного, к тому же заметно отстает от последнего по срокам: утренние заморозки до середины июня — событие здесь вполне себе рядовое.

В социально-экономическом плане в поселке скорее затянувшееся межсезонье. Стабильная работа напрямую связана с объектами соцкультбыта — школой, клубом, детсадом; более козырными считаются места дизелиста и работника аэропорта. Заработки скорее символические, но других нет.

Истопник Сергей, согревающий местную власть и получая зарплату в три тысячи рублей, при наличии неработающей жены и шестерых малышей, считает себя, скорее всего, удачливым человеком. Финансовая стабильность у доброй половины гутарцев неразрывно связана с детскими пособиями, а также с помощью по линии соцзащиты, например, в строительстве домов, как представителям малочисленного народа.

Иждивенческое настроение несколько угасает с приходом ягодно-орехового сезона, осенней охоты. Зверя в лесу, как и рыбы в реках, хоть и стало заметно меньше, но пока что они еще есть — значит, можно жить от похода до похода в тайгу. Добытое мясо частично (нередко больше половины) пропивается, как и всевозможные пособия, поэтому несколько дней после исчезновения вертолета за хребтами в поселке царит всеобщее оживление, хотя в магазине нет даже намека на алкоголь — его продают по дворам. Одни мне говорили, что в Верхней Гутаре действуют пять спиртовых точек, другие утверждали — восемь, третьи уровень алкообеспеченности населения поднимали до двенадцати нелегальных ларьков. С раннего утра и до вечера на улицах можно встретить компании по два-три человека с пластиковыми бутылками. Молодежь в самом трудоспособном возрасте бесцельно бродит по поселку, некоторые передвигаются на мотоциклах — вероятно, в поисках приключений. С незнакомцами охотно вступают в контакт по хорошо отработанной схеме: «Закурить есть?» Независимо от ответа, каждый раз начинался блиц-опрос: «Надолго ли? Много ли весит фотоаппарат? Сколько стоит? А че так дорого?» Как будто намеревались, поторговавшись, купить... Бесконечно длинный и почти бессмысленный разговор неминуемо приводил к выводу, что молодые люди в дальнейшем так и собираются жить случайными заработками, не думая о мало-мальской карьере даже на местном уровне.

Сбивчивый диалог братьев Захара и Матвея (парням 20—21 год соответственно) лишний раз подтвердил печальный тезис.

— У Захара вообще голова варит. Он, это, мог отучиться в городе и работать в дизельной. По железкам вообще рулит. Мотоцикл на раз может сделать… Но не стал че-то учиться.. — Матвей силился привести аргументы неудавшейся карьеры брата.

— Да я… это… потом, — оправдывался Захар. — Осенью в тайгу сходим, там посмотрим.

Несмотря на мощный выхлоп, временами парни говорили вполне себе трезвые вещи…

В сложившейся ситуации выход, на мой взгляд, как ни странно, прост. Поворошив генетическую память, тофаларам необходимо вернуться к традиционному образу жизни. Якорным проектом, как ныне модно выражаться, в первую очередь для молодежи, могли стать олени.

Непасторальные картины

Возможно, словосочетание «заниматься оленеводством» вызовет у кого-нибудь в сознании пасторальную картину: лес, речка, мирно пасущиеся олени и пастух с дудочкой и кнутом. На самом деле это один из суровых видов животноводства. На обычном лугу олени могут пастись до определенного момента, потом начинают слабеть, им нужен мох ягель, который хорошо растет на гольцах, где настоящее лето начинается только в июле, в июле и заканчивается. Но именно здесь, среди заснеженных сопок, спасается все живое, когда в тайгу приходит время гнуса и паутов. Кровососущие паразиты заставляют капитулировать даже медведей, что уж говорить про человека или парнокопытных. Вечно прохладное убежище они покинут лишь в августе, когда солнце и дожди окончательно доконают ледники, а у подошвы гор замаячит осень.

Помимо суровых климатических условий расслабиться не позволяют хищники. Поэтому пастух-кочевник должен быть профессиональным охотником, чтобы в первую очередь противостоять волкам, опаснее и коварнее которых только медведь. Восемь лет назад на одном из участков медведь забрался в охотничье зимовье, съел припасы, а потом затаился в ожидании человека. Для последнего неожиданная встреча закончилась самым печальным образом — он умер от потери крови.

Кстати, в дни моей командировки в Тофаларию центральные ТВ-каналы без устали повторяли сюжет о том, как в Якутии в тайге рожала женщина, а участковый в это время отпугивал косолапых пистолетом. Охотники-тофалары в силу своей природной сдержанности и немногословности лишь улыбались дикторам, которые не услышали бы аргументов таежников при любом раскладе…

На практике медведь избегает контакта с человеком, шумную компанию обходит стороной. Совсем другой оборот приобретает встреча, если зверь ранен, смертельно голоден или рядом с ним находятся детеныши. Тогда атака следует незамедлительно, и тут не то что ПМ — карабин может оказаться бесполезной штукой, потому что многое зависит от реакции, точности, хладнокровия, в конце концов, везения человека, у которого на принятие решения даже не минуты, а секунды.

Собственно, и олени, несмотря на то что одомашнены много веков назад, не прочь сбежать в тайгу. Самого главного — хора, постоянно держат на привязи, отпуская пастись лишь на ночь, спутав ему ноги. Самок-важенок вблизи стойбища держит материнский инстинкт: новорожденных оленят-анайчиков с первых дней также приучают к загону, сначала угощая сахаром, потом со-
лью: на одичавшего оленя открывается охота…

Поскольку границы пастбища зачастую совпадают с родовыми угодьями, то оленевод выполняет еще и роль егеря, не позволяя посторонним охотиться на его земле.

Куда ушли олени?

Двадцать с небольшим лет назад в многовековом укладе карагасов (тофов) случился сбой. Животные, служившие прирожденным охотникам источником тягловой силы, поставщиками еды и одежды, вдруг стали не нужны, численность стад мгновенно сократилась, они почти исчезли, с тех пор навыки ухаживания за копытными неумолимо и бесследно стираются. Точка невозврата как никогда близка.

О былом размахе оленеводческой деятельности свидетельствуют лишь фотографии в семейных архивах: на снимках — работники хозяйств, нехитрые постройки и олени, олени, олени…

Сегодня небольшие стада, по сравнению с советским периодом крохотные, пасут жители Алыгджера. В Верхней Гутаре оленей можно пересчитать в буквальном смысле по пальцам, здесь остался единственный пастух — Валерий Холямоев, которому помогает брат Вячеслав.

И все. Валерию Николаевичу несколько лет назад отдали последних оленей, со словами: «Возьми, может, у тебя что-нибудь получится».

По одним данным, животных было семь голов, по другим — пять, на весь поселок все равно мало, практически ничего. Мужчина перебрался подальше от Гутары, поближе к гольцам. Стадо помаленьку умножается, и, если бы не хищники и браконьеры (местные грешат на старателей), поголовье выросло бы значительно.

В прошлом году на свет появилось одиннадцать оленят-анайчиков, выжили восемь.

Наметившемуся было прогрессу Холямоев не особо рад, потому что некому передать стадо. Мужчине предлагали оформить фермерское хозяйство — отказался.

— Седьмой десяток доходит, поздно начинать, — отрезал однажды Валерий Николаевич. — Живу для себя, ни у кого не прошу… Если мой сын Серафим решится, пусть организовывает.

С генами деда, с молоком матери

Редкое библейское имя шестнадцатилетнему мальчишке досталось от дедушки. Серафим Иннокентьевич участвовал в войне с Японией. Демобилизовавшись, растил оленей, считался фартовым охотником, зверя добывал даже в неурожайные по таежным меркам годы. Но однажды удача отвернулась от промысловика, и он остался в лесу. Навсегда. Тело охотника так и не нашли, что случилось с ним — никто не знает до сих пор. И теперь вряд ли узнают. Наследство потомкам Серафима Иннокентьевича досталось скромное — олени, петли, капканы и неистребимая тяга к таежной жизни. Вот и внук Серафим, окончив девять классов, решил остаться дома, но, в отличие от сверстников, бесцельно болтающихся по улицам, заняться оленеводством и охотой.

В тайге подросток, без преувеличения, всю жизнь: своего младшенького Светлана Серафимовна и Валерий Николаевич возили в стойбище, когда он был еще грудным ребенком. Любовь к кочевой жизни впиталась вместе с молоком матери, под звуки койноора, или колокольчика, который привязывают на шею оленям во время ночных выпасов.

С одиннадцати лет подросток самостоятельно добирается из Верхней Гутары до летней стоянки. В минимальном варианте препятствий — две реки, горный перевал, самая настоящая таежная глушь. В зависимости от погоды дорога может растянуться на два дня. Связи — никакой.

В тринадцать лет Серафим добыл своего первого изюбря, через год в список трофеев добавил соболя.

Сейчас Серафиму шестнадцать, и он является единственным связующим звеном между домом на улице Горной, где живет мать, которую в тайгу не пускает тяжелая болезнь, и отцом, приглядывающим за оленями.

Старшая сестра Зоя переехала в Нижнеудинск, настойчиво зовет брата к себе, предлагая пойти на курсы водителей, получить права и найти работу. Серафим периодически прилетает в гости, помогает по хозяйству, но к перспективе остаться в городе относится скептически. Говорит — что там делать, если охотиться и рыбачить нижнеудинцы едут поближе к ним, то есть к Верхней Гутаре. Без тайги подросток выдерживает в городе неделю-полторы, потом — на ближайший рейс и домой. Не исключено, что к восемнадцати годам желание Серафима кардинально изменится, но пока он настроен решительно.

Тайга — она и по-тофаларски тайга

Родовые участки жители Тофаларии называют тайгами, с ударением на первом слоге. Тайга Валерия Николаевича, отца Серафима, лежала где-то за перевалом.

Погода, точнее непогода, между тем не унималась, над гольцами навис новый грозовой заряд, а нам предстоял как минимум дневной переход.

Вечером накануне выхода в лес Серафим с приятелем Геной шили недостающую суму. Запустив генератор, они устроились на летней кухне, стягивая толстой ниткой между собой раскроенные куски брезента.

С утра немилосердно поливал дождик, выдохшийся лишь к обеду.

— Только бы Морхой пропустил, только бы Морхой пропустил, — как заклинание повторяла Светлана Серафимовна, провожая нас в дорогу.

— Серафим, если что — сходи за мясом, — уже у ворот напутствовала женщина.

— Ладно, схожу…

Мы двинулись в сторону заснеженных гольцов.

Впереди шел Серафим, ведя жеребца Жорика, чья кличка в зависимости от поведения мгновенно трансформировалась в Жмурика. За ним, упираясь всеми конечностями, тащилась, кобылка-трехлетка, которую только начали объезжать. Это был первый тест-драйв животного, временами смахивавшего на краш-тест (испытание на прочность): кобыла не на шутку взбрыкивала, пыталась встать на дыбы, чего не позволяла веревка, соединявшая ее узду и седло Жорика-Жмурика. На кобылку впервые нацепили сумы, по весу чисто символические, чтобы просто привыкала. Поклажу составляли спальники, куртки, теплые вещи, то есть ничего острого и бьющегося.

Я предложил назвать кобылу Гутарой, считая ее такой же быстрой и своенравной.

Но первым возмутился Гена:

— Какая она Гутара? Она еще просто дура необъезженная! Ничего, пару раз сходит в тайгу — смирится. Дорога оказалась, мягко говоря, непростой. Заболоченные участки сменялись мягкими полуметровыми коврами слежавшегося, частично перепревшего мха, похожего на толстый слой ваты. Идти было гораздо сложнее и тяжелее, чем по камням. Когда ноги начинали уставать, а за ними предательски поднывать спина, в голове возникал монолог Виктора Степановича Рыжего, проводника предыдущей экспедиции по Чарским пескам: «Борис, почему у тебя рюкзак такой гламурный? Всего каких-то 75 литров, с таким обычно БАМ или Трактор (горные вершины Кодарского хребта. — Авт.) штурмуем. Такому здоровому мужчине литров 120 в самый раз…»

Из плена воспоминаний вырвал Морхой: напитавшись свежей дождевой водой, река взбунтовалась. Мои проводники первым делом отправились к броду, ширину которого на две части делил огромный валун, своего рода водомерный знак. Местные жители знают: оптимальное время для переправы — когда камень омывается хотя бы наполовину. Опасно — если торчит лишь его макушка; когда не видно совсем — переправляться самоубийственно.

В нашем случае грязный поток скрыл даже намек на существование валуна, непонятно было, как далеко он находится от берега. 

В прямом и переносном смысле маленьким утешением стала избушка. Судя по сгнившим, выпиравшим во все стороны бревнам, ее построили довольно давно, горы мусора под столом и нарами указывали на то, что зимовье не простаивает пустым.

Дорожные записи туристы, охотники, романтики оставляют на почерневших стенах: «15 апреля. Холадна -32», «Шмотки не трогать. Ушли на Сержанку», «Здесь были мы Калян, Рыжик, Митроха», «Вася любил Свету»… Гнушаться жильем, внутри которого имелась даже заправленная керосином лампа, а у печи лежали сухие колотые дрова, было по крайней мере глупо.

Тем более на улице восьмой раз за день начался дождь…

Продолжение следует.

Загрузка...