Терем-теремок

Дочку свою Марина побаивалась всегда. Это с детства Катиного началось, лет с трех-четырех, что ли. Марина, конечно, воспитывала дочь как могла. А могла она кричать, и кричать громко — как, собственно, и сама привыкла.

Как ее саму мать учила: чуть что — за тряпку, за полотенце. Это хорошо еще, если полотенцем махнет, а если совком-веником-шваброй? В общем, одна мать передала другой матери. Марина тоже махала все полотенцами, тряпками, да только Катя однажды так взглянула на нее, что Марине стало не по себе. Ведь и обидно Кате, и больно, а не плачет, смотрит, молча, а не плачет. Ребенок! Ни слезинки, ни рева детского привычного. «Нравная какая», — вынесла вердикт уже Маринина мать. Собственно, на этом вклад в воспитание Кати Марининой родни и закончился. И внешне, и характером, и привычками пошла Катя в родню отца. А точнее — в бабку Анну, вот это сразу в глаза бросалось. И когда слышали от Кати — бабушка сказала, бабушка сделала, было ясно, что речь идет только о бабушке Ане. Ту, другую, родню, хоть и толклись у них эти тетки-дядья по выходным, Катя не то что не приняла, не полюбила — приняла и, наверное, полюбила, но очень уж со своими уточнениями — иронично. Хотя от внучкиной иронии ведь и бабушке Ане доставалось, но она только смеялась в ответ на Катины шуточки.

А Маринина родня обижалась, хваталась по привычке за тряпки и полотенца, хлопала дверями. В общем, нервно там было все. Тем более что Марина с Катиным отцом разошлась и ушла в свой нелегкий поход за счастьем. Мужа Марина принялась искать. А Катя моталась туда-сюда. То у мамы поживет, то у папы. В смысле, у бабушки Ани. А потом Марина, наконец, свое счастье нашла, только оказалось, что Катю опять некуда деть. Муж у Марины потому что строгий и со своими представлениями о воспитании. Настрадался потому что в своей предыдущей семье с дочечками-оторвами. Поэтому решил, что уж кто-кто, а он точно знает, что главное в воспитании — это строгость. Хорошо еще, что за тряпки-полотенца-совки не хватался. Но, судя по выражению его лица, что-то такое в перспективе маячило. Что-то такое строгое. А Марина только башкой трясет — да, да, нет, нет. Мужчина же в доме. 

— Ты, Катя, делай, как дядя Сережа сказал! 

Одно хорошо, что Маринину родню разогнал с их самогонкой и тряпками-полотенцами. Но Марина почему-то в разговорах с дочерью перешла на шепот.

Поэтому Катя сказала бабушке Ане: «Жить буду у тебя». Бабушка счастлива. Марина, если честно, тоже. Дочку родную навещала первое время почти ежедневно, в глаза заглядывала и пыталась говорить строгим голосом. Громким. Потом притомилась — не разорваться же. Конечно, она еще какие-то деньги пыталась бывшей свекрови всучить. Анна Николаевна от денег высокомерно отказалась. А про себя подумала: сама бы еще приплатила Марине, только бы все оставалось как есть. Ясность насчет денег внесла уже Катя, когда ей исполнилось двенадцать. Марина сунулась, по обыкновению, со своими не очень дорогими и бесполезными подарками, а Катя отвела мать на кухню и, глядя в бегающие материны глаза, почти приказала ежемесячно приносить бабушке деньги. И добавила: «Сама уже давно могла догадаться». Марина заверещала, что мала еще Катька взрослых учить, да поискала глазами полотенце.

Но Катя уже вышла из кухни, а на следующий день позвонила и напомнила вчерашний разговор. Пришлось платить. Щепетильная Анна Николаевна все деньги, конечно, сразу относила в сберкассу, откладывала Кате на приданое. А жить они продолжали, как жили. Изредка издалека, очень-очень из какого-то далека, звонил отец Кати. Звал их с Анной Николаевной к себе — навсегда, в гости, в отпуск, на лето. Анна Николаевна обещала — и навсегда, и в гости, и в отпуск, и на лето. Потом, после разговора с сыном, она печалилась сколько-то там времени. Катя поднимала голову от своего стола с учебниками, где она с преувеличенным усердием делала уроки, но вопросов не задавала. Все ответы она всегда знала. Он уехал? С другой женщиной? И у нее дети? Девочки, кстати. И он о них заботится? И, может, даже любит? И все у него хорошо? Отец присылал письма с фотографиями. Да только на всех, абсолютно на всех снимках он был изображен не один, а вместе с той женщиной и ее дочками. Вот они на море, вот где-то в горах. Деревья, кусты, цветочные клумбы, улицы чужих городов. И везде эта женщина и ее дочери. Потом Катя придумала — взяла да и вырезала силуэт отца из какой-то фотографии, приклеила на журнальную картинку. Отлично, словно все так и было. Вставила в рамочку и повесила над своим столом. Как будто бы для себя, но понятно же, что для бабушки. Ах да, закрасила коричневым фломастером — под цвет отцовского свитера — чужую руку с красным маникюром. Получилось почти незаметно, если не приглядываться. Анна Николаевна смеялась и весь вечер чувствовала себя совсем счастливой. Потом он, наконец, приехал — этот сын и отец.

Любимый сын и малознакомый своей дочери отец. Куда-то они тогда ходили вдвоем. Это Анна Николаевна настояла — чтобы вдвоем. Цирк? Парк с каруселями? Кафе с мороженым? 

— Ты какое мороженое любишь? 

— Крем-брюле, как бабушка. 

Говорили мало. Вообще, получается, совсем ни о чем и не говорили. А посмотришь со стороны — так похожи. Прямо как отец с дочерью. Реакции особенно. Собака пробежала — смотрят на собаку. Или на кошку. То есть выделят самое важное, значительное. Он тогда ей сказал, что у него в доме живут две собаки и кошки. И фотографии принялся показывать. А Катя с Анной Николаевной как раз собирались взять собаку или кошку. А после того как отец уехал, Аня сказала, что не хочет она ни кошек, ни собак. А бабушке она сказала: я буду твоей собакой и твоей кошкой. Гав-гав, мяу-мяу. Анна Николаевна как раз собралась втихаря немножко всплакнуть, а тут пришлось рассмеяться. 

А вскоре у Кати появилась подруга Света из соседнего двора. Как выяснилось, девочка с трудной судьбой: мать попивает, а отец эту мать отучает от пьянки. Воспитывает.

И хорошо еще, если только с помощью полотенца. А Света сидит на лавочке и пережидает вечер, когда можно вернуться домой. Анна Николаевна не вязалась со своей жалостью, вообще не вязалась. Хотя ей, конечно, хотелось посидеть с девчонками хотя бы во время обеда — проследить, чтобы они нормально поели. Потому что Катя, если услышит от Светы, что Света есть не будет, то и не станет предлагать. А когда Анна Николаевна обвинила внучку в черствости: «Не видишь что ли, что она голодная», Катя искренне не поняла, в чем проблема: «Я же спросила». В общем, бежит детство, бежит юность. И хочется, чтобы быстрей! Осенью ждешь зимы, подгоняешь: елки, подарки. Весной — чтобы поскорей лето, каникулы. Марина их навещала, появлялась в каких-то нелепых нарядах. Явилась как-то в шубе в пол. 

— Красиво? — крутилась перед зеркалом. 

— Да ну, — фыркала Катя, — какая-то коровья раскраска. Посмотри, вот у бабушки шубка так шубка. 

И ведь правда в своей старенькой шубейке из хонорика Анна Николаевна смотрелась как оперная дива. А Марина в своей дохе до пят…

Это Маринин муж следил за ее гардеробом. Строго следил и делал внушения. Хотел, чтобы женщина рядом с ним выглядела прилично. Чтоб колечки, чтоб сережки. Марина говорила с гордостью, что все подруги ей завидуют. И только Катя все критикует! Это единственное, кстати, что возмущало во внучке Анну Николаевну. Но как только она заводила песню насчет того, что так разговаривать с матерью… Катя подходила, обнимала и говорила: «Это ты для меня мать». И добавляла тихо: «И отец». Анна Николаевна резко вставала и уходила в ванную. Включала воду и тихо-тихо плакала. 

Катя уже школу окончила, когда Марина попросила дочь вернуться домой. Так и сказала — домой. Марину бросил муж, и она требовала утешения. А кто утешит? Только родная дочь. Кате было некогда — на носу вступительные экзамены, а тут мать с требованием выполнения дочернего долга. Но Анна Николаевна молча собрала сумку с самым необходимым и подтолкнула Катю к двери. У матери Катя прожила недолго — болталась там по квартире как неприкаянная. А потом вернулась к бабушке, сказала, что здесь ей все-таки лучше заниматься. Все книжки под боком, учебники. И вообще… Марина звонила и пьяным голосом жаловалась бывшей свекрови на свою жизнь. И немножко, совсем немножко — на дочь. Про то, что Катя пришла и первым делом выкинула все цветы. 

— Как это выкинула? — не верила Анна Николаевна. 

— Да-да, — плакала Марина, всхлипывала. — И розы выкинула, и незабудки, и пионы!

— Какие пионы в августе? — осторожно поинтересовалась Анна Николаевна. 

Потом выяснилось, что вся квартира Марины была уставлена вазочками с искусственными букетами. А Катя посчитала, что это стремно. 

— А консервы? — не успокаивалась Марина. 

И про консервы стало ясно. Какие-то Катя консервы нашла просроченные и скормила все бродячим собакам. Анна Николаевна вспомнила привычки Маринины к запасам и только вздохнула.

В общем, не ужились. Марина случившееся переживала бурно. Они где-то пересеклись со Светиной матерью, и Светина мать единственным знакомым и понятным ей способом принялась утешать бедную женщину, которую все бросили, вплоть до родной дочери. Надо помочь. Все-таки мать лучшей подруги родной дочери. Но эту не разлей вода дружбу быстро прекратила Света. О чем уж там у них был свой родственный разговор, но эти матери лучших подруг дружить перестали. 

А замуж Света вышла за мальчика, который очень нравился Кате. Они вдвоем с ним познакомились, у мальчика глаза разбежались от их красоты, и пока он в себя приходил, Катя взяла и отошла в сторону. Вот тогда Анна Николаевна первый раз в жизни увидела свою внучку плачущей. Посидела рядом и тоже поплакала. Молча посидела и молча поплакала. Но дружить Света с Катей не перестала. Только Катя избегала встреч с мужем своей подружки, а потом успокоилась. Это когда Света родила сына. А потом второго! И третьего! Катя с головой окунулась в помощь. Прибежит с работы, чмокнет бабушку в щечку, на бегу нахватается каких-то кусков — и к подруге. Мыть там, стирать, гладить, детей выгуливать и кормить. «Это я, — смеется Катя, — опыту набираюсь. Всегда пригодится!». Пригодилось все, конечно. И муж у Кати, и ребенок. Живут все вместе — с Анной Николаевной. Это Катя такое условие поставила — насчет бабушки. А муж этот, тогда еще будущий, сказал: «Тогда и у меня условие — чтобы и кот в доме, и собака». Пришлось им голову поломать, как вместе всем разместиться. Что-то меняли, разменивали. Чтобы и кот, и собака… В их терем-теремок пробовала сунуться Марина, а потом сама же и передумала. Собака, кошка, да ну. Да и действительно Марине еще рано бабушкой себя звать. Марина активно переписывается в соцсетях с разными мужчинами.

Но тут все-таки надо быть осторожной: мало ли чего понапишут. Все нужно тщательно проверить, взвесить, прежде чем на что-то решиться. Не всем же так везет, как ее дочери.