Сорок два с половиной

Шел урок географии. За окном за ветками тополя виднелось синее апрельское небо.

— Итак, в Сицилии находится озеро Смерти, — продолжала Елена Павловна.

— А почему его так назвали? — спросил с последней парты Скворцов.

— Руку, Скворцов, поднимать нужно, если хочешь спросить, — сказала географичка. — А озером Смерти его назвали потому, что на его дне бьют кислотные ключи. И кислота убивает все живое.

Я представил, что Хлебушкина стоит в этом ужасном озере. Озере, в котором погибает все живое — рыбы, раки, водоросли… Хлебушкина стоит, а вода все выше и выше. Вот только что была по колено, а теперь по грудь. И рядом никого! И так мне страшно стало за Хлебушкину, что это, наверное, стало видно по моему лицу. Потому что Елена Павловна сказала:

— Синицын, не гримасничай!

— Я не гримасничаю!

— Нет, гримасничаешь, Синицын! В чем дело?

Географичка подошла к парте и уставилась на меня сверху вниз.

— Что молчишь? Хочешь, чтобы я родителей вызвала, да?

Я понял, что Елена Павловна не в настроении и что если я срочно что-нибудь не придумаю, то она так и сделает.

— У меня это… У меня живот болит! — сказал я.

Взгляд у Елены Павловны переменился, да и голос стал другим.

— Давно болит? — спросила она.

— Минут… пять. Да все уже, не болит!

— А вчера болел?

Я задумался. Мама говорит, что врать нехорошо. Но я уже соврал про живот и теперь решил сказать правду.

— Нет, вчера не болел.

— А температура? Температуру мерил?

— Нет.

— В медпункт, Синицын! — сказала географичка.

— Но у меня уже не болит!

— Никаких не болит! В медпункт — и все. По городу кишечная инфекция ходит. Это очень опасно! Так что иди, Синицын. Иди, иди!

Я нехотя встал из-за парты и двинулся к двери.

— Нет, Синицын, иди с рюкзаком! — остановила географичка.

— Мало ли что!..

— Да честное слово, я здоров!

— Вот пусть медсестра напишет, что ты здоров. И придешь. Без справки не возвращайся.

Я вышел и по пустому коридору медленно побрел в медпункт. И зачем я только ляпнул, что болит живот! Надо было сказать, что зуб болит.

Медсестра Зоя Ивановна сидела за столом и читала толстую книгу. В окно медпункта стучались ветки тополя и будто просили о помощи.

Зоя Ивановна не обращала на меня внимания. Она то сидела неподвижно, то начинала теребить носовой платок и качать ногой.

— Можно? — спросил я.

Зоя Ивановна подняла голову, посмотрела на меня поверх очков и недовольно спросила:

— Чего тебе?

— Справку.

Зоя Ивановна рассердилась:

— Прогулять хочешь? Никакой справки! Иди на урок! — и снова уткнулась в книгу.

— Да нет, мне нужна справка, что я здоров.

Зоя Ивановна оторвалась от книги.

— Зачем тебе справка, что ты здоров?

— С урока отправили. Сказали: «Без справки не приходи».

— Мы таких справок не даем. Мы вообще никаких справок не даем! Ну все, иди на урок.

Что же делать? Ведь меня и на урок не пустят, и родителей вызовут.

— Ну, Зоя Ивановна, ну пожалуйста!

— Фамилия?

— Синицын из 5 «А», — обрадовался я.

— А почему тебя сюда отправили?

— Я сказал, что живот болит.

— Тьфу ты! — опять рассердилась Зоя Ивановна. — Так бы сразу и сказал! В городе кишечная инфекция, а ты… Температуру мерил?

— Нет.

— Тогда измеришь сейчас!

Она открыла стол и вынула градусник.

— Да у меня ничего не болит! Честное слово! Мне только справку.

— Никакой справки, пока не измеришь! На!

Я сунул градусник под мышку и опустился на стул. Зоя Ивановна уткнулась в книгу. Я вспомнил, что оставил Хлебушкину на озере Смерти. Она стояла уже почти по горло в воде. Нужно торопиться! Тут Хлебушкина, увидела меня и… прозвенел звонок. Из коридора послышались топот, голоса. Я обрадовался, ведь справка-то теперь не нужна, можно идти.

Зоя Ивановна по-прежнему не отрывалась от книги. Она поднесла носовой платок к глазам. Рука ее дрожала. Я уже встал, чтобы положить градусник на стол и потихоньку выскользнуть из кабинета, но дверь приоткрылась и в узкую щель просунулась Витькина голова.

— Без справки не приходи, — зашептал он. — Географичка все рассказала математичке. Та без справки не пустит.

Дверь закрылась, но тут же приоткрылась снова. На этот раз появилась голова Хлебушкиной.

— Без справки не приходи, — зашептала она. — Математичка не пустит.

Зоя Ивановна всхлипнула. Дверь закрылась.

Прозвенел звонок на урок. Непрочитанных страниц книги, над которой склонилась Зоя Ивановна, осталось совсем немного. Я понял, что надо успеть спасти Хлебушкину. Я бросился в озеро и вытащил Хлебушкину из ядовитой воды. От слабости она не могла говорить. Зато говорил ее взгляд: «Я всегда знала, что ты отважный, Леша! Спасибо тебе!»

Зоя Ивановна захлопнула книгу и… увидела меня.

— Тьфу ты, я ведь про тебя и забыла! Давай градусник.

Я протянул градусник.

— Боже мой! Синицын, ложись на кушетку!

Я понял, что случилось что-то страшное. Медсестра подскочила к телефону.

— Скорая? Это школа номер шестнадцать. У нас тут кишечная инфекция. Да-да. У мальчика температура сорок два с половиной и боли в животе!

Сорок два с половиной! Значит, я и в самом деле болен? В животе сразу закололо, голова закружилась. Я едва дошел до кушетки и без сил рухнул на нее.

В медпункт заглянула Елена Павловна.

— Как Синицын? — спросила она.

— Идите сюда, — взволнованно позвала ее Зоя Ивановна.

Географичка вошла. Зоя Ивановна отвела ее в сторону.

— Очень тяжелый, — услышал я шепот медсестры. — Температура сорок два с половиной. Жуткие боли в животе!

Жуткие боли! Теперь я чувствовал, что в животе не просто колет, в нем вертится раскаленный шар. Я застонал.

— Господи! — прошептала Елена Павловна и на цыпочках подошла ко мне. — Бледный какой!

Я закрыл глаза. Мне было очень плохо. Раскаленный шар вертелся все быстрее.

— Где ребенок с кишечной инфекцией? — услышал я громкий мужской голос.

Я с трудом открыл глаза и увидел человека в белом халате.

— Покажите градусник! — приказал он. — Так, сорок два с половиной. Носилки, быстро!

Меня положили на носилки и накрыли теплым одеялом.

— Одежду и рюкзак — в ноги! — распорядился врач. — И найдите старшеклассников, чтобы донести до машины.

В медпункт вошли двое: маленький и толстый, длинный и тощий. Они подняли носилки и понесли меня к выходу.

— Стойте! — остановила их Зоя Ивановна. — Ногами вперед только покойников выносят, а он живой.

— Пока живой, — заметил тощий.

Я снова закрыл глаза. Потом открыл.

Надо мной качнулся и поплыл потолок медпункта, потом длинный потолок коридора, потом лица учителей и учеников, которые с любопытством смотрели на меня откуда-то сверху.

— Дорогу слонам падишаха! — сказал толстый.

— Понабежали тут! — сказал тощий. — Что, покойников не видели?

Лицу стало холодно, и надо мной поплыли облака. Меня запихнули в машину, она заурчала и рванула с места. Живот болел так, что даже дышать было трудно. «Наверное, я умру», — подумал я и представил, как я лежу на кровати, а рядом стоят Витька и Хлебушкина. Хлебушкина держит меня за руку, и говорит: «Леша! Пожалуйста, не умирай, я так тебя люблю!» А у дверей стоит весь наш класс, а может быть, даже вся школа. И все плачут…

Я закрыл глаза. Честно говоря, я сам чуть не плакал — так мне не хотелось умирать. Но ради того, чтобы услышать от Хлебушкиной такие слова, я готов был пойти на все. Даже на это.

Машина остановилась.

— Где санитары? Живо сюда! У нас ребенок с кишечной инфекцией! Меня снова понесли куда-то, потом положили на кушетку.

— Он что, без сознания? — спросил женский голос.

— Когда забирали, в сознании был, — ответил врач. — Ну, мы поехали.

— Деточка, ты меня слышишь? — спросил меня тот же женский голос. — Я кивнул. — Глаза можешь открыть? — Я открыл и увидел женщину в белом халате.

— Давай температурку еще разочек измерим, — ласково сказала она. — Оленька, поставьте ему градусник.

Я опять подумал, что скоро умру. И понял, что тогда уже не услышу, как Хлебушкина признается в любви. Мне стало страшно, и я зажмурился.

Через некоторое время Оленька забрала у меня градусник и сказала:

— Послушайте, а температура-то нормальная! Тридцать шесть и шесть.

Я быстро открыл глаза.

— Как нормальная? — удивилась женщина в белом халате и положила руку мне на лоб. — Точно. Нет у него никакой температуры!

— Эй, в приемном покое, — заглянул кто-то из коридора. — Только что из шестнадцатой школы звонили. У них там, оказывается, градусник испорченный. Он всегда сорок два с половиной показывает. Медсестра — Зоя Ивановна, что ли — плачет. Говорит, забыла его списать.

— Ну, тогда все понятно. Вставай, деточка! — весело сказала женщина в белом халате. — Лечение отменяется.

Я сел на кушетку. Теперь мне стало так обидно, что Хлебушкина не придет попрощаться со мной, не скажет, что любит меня, что я заплакал…

— Ну-ну, — погладила меня по голове Оленька. — Все обошлось. Здоровый, красивый мальчик. Сейчас мы тебя домой отвезем.

— Сам дойду, — сказал я, вытирая слезы. — Я же здоровый.

— И то верно, а то машин не хватает.

Я оделся, взял рюкзак и вышел на улицу. Ветер стих. На лавочке грелся большой рыжий кот. Галдели воробьи. Было тепло, как летом. Но даже это не радовало меня, ведь Хлебушкина теперь не будет обо мне плакать. Я живой и даже здоровый.

И вдруг я услышал:

— Леха, Леха!

Я оглянулся. По больничному двору бежали Витька и Хлебушкина. Лица у них были красные, волосы прилипли ко лбу.

— Ну что, живой? — спросил Витька. — А мы-то перепугались!

— Как хорошо, Леша, что ты живой, — сказала Хлебушкина. — Я ведь так за тебя переживала!

И заплакала.

Метки: Культура, Мир