Смешные родственники

После развода, не сразу, правда, через полгода, бывшая свекровь появилась вдруг на пороге Валиного дома.

Четырехлетний Сеня, почти забыв бабушку, завороженно смотрел, как появляется нечто яркое, громкое, душистое. От резкого запаха духов он, правда, взялся чихать, смешно морщив носик, чем привел Анну Ивановну в преувеличенный восторг. Анна Ивановна вообще-то на жизнь, на все-все, что происходит вокруг, реагировала мгновенно и словами. Комментировала. Валина мать — женщина слишком сдержанная, чтобы у них с Анной Ивановной нашлось что-то общее помимо внука, снисходительно обмолвилась как-то про сватью — простая натура. Разные, разные, но как-то все равно встречались и разговаривали. В основном родители зятя приходили к ним в гости. У себя принимать никогда Анна Ивановна не любит. Так и говорит — не люблю я гостей, мороки много. И добавляла простодушно, окинув стол с обильным угощеньем — это же купить всего, наготовить, потом посуды этой… А ее муж сидит рядом и не морщится, даже когда Анна Ивановна начинает вспоминать анекдоты не первой свежести, петь всеми забытые песни. Зато Валя, как увидела первый раз будущую свекровку, так прямо вот голову потеряла от восторга. Впрочем, тогда Валя вообще-то легко впадала в восторженное состояние. И все от того, что влюблена, что замуж выходит по такой любви, что не с каждым случается. И такое у нее теперь счастье — находиться среди этих прекрасных людей. Приходить к ним почти каждое воскресенье, ладно, не каждое, вообще даже не раз в месяц. Но все равно ведь зовут, это Валя, может, сама решила, что лучше не надоедать. Только одно ее задевало — какое-то слишком ровное отношение новых родственников к Сенечке, но она быстро научилась себя успокаивать, что не все люди не то что приходят в восторг от слишком маленьких деток, они их просто побаиваются. Вот подрастет Сенечка, и как увидят они глазки папины, ушки дедушкины, носик бабушкин. А ротик! А ручки! Валя сидела рядом с кроваткой, где возился маленький сын, и гордилась. И мечтала. А свекровь придет, скользнет взглядом, бросит коротко: «Похож» — и на выход. А Валя, гордая мать, поправит одеяльце, вскинет подбородок, словно медаль получила.

Ну, а потом Сеня рос, рос, а его папа вдруг взял и ушел от них.

Что-то мямлил перед этим, что-то пытался объяснить, пока не решался сказать роковое — другая женщина. Встретил, полюбил… И все слова, слушать которые — как под струей кипятка стоять. Сидеть, лежать. И не спрячешься, не закроешь уши, глаза. Хотя жила и делала вид, что ничего, ничего не происходит. И сама придумывала объяснения и лезла с этими оправданиями и объяснениями: «Ты же у родителей был, да?», «Ты с отцовской машиной возился?», «Ты в гараже весь вечер?». И Слава мрачно кивал. Молодой муж. Молодой отец: «Да, у родителей», «Да, с машиной», «Да, в гараже». А ее мечты? И столько их общих планов? А самый главный план на всю жизнь, самая главная мечта — вместе! Вместе навсегда! Такая мечта — чтобы навсегда и вместе. Ну, а потом развод. Валя кинулась к свекрови, а свекор тотчас же ушел в свой гараж. А свекровь заметалась по квартире, принялась что-то переставлять, вытирать какую-то пыль, доставать какие-то пакетики из кухонных шкафов. И своим видом она показывала Вале — катись ты, Валя, на все четыре стороны! Не до тебя, не до тебя. И не вовремя ты, и не к месту, и не сейчас, и вообще о чем говорить, и смотреть на тебя тошно, на твое зареванное, Валя, некрасивое лицо. «Ах, не знаю я ничего», — твердила Анна Ивановна. А Валя хватала ее за рукав кофты, а та уворачивалась, выдирала этот рукав и кричала: «Ну, что ты! Ты мне кофту растянешь! Ты рукав мне порвешь!» А Валя присаживалась на край стула, на край дивана и вскакивала. И так кружили они, кружили по комнатам. А Валя начинала что-то говорить и захлебывалась слезами, и бежала искать в сумке, в кармане пальто платок, и бежала в ванную умыть лицо. И стояла там, уткнувшись в ослепительной белизны и качества полотенца. И стояла и мазала эти белые полотенца своей тушью, а тушь текла по щекам. И на Валю из зеркала смотрела смешная женщина-клоун. Ну, кто такую станет слушать и пытаться понять. И какими словами описать то, что происходит сейчас в Валиной душе, пересказать этот страх, панику, ужас. Но Анна Ивановна все повторяла — ничего, ничего не знаю. И это было страшнее всего — эта ложь. И тошно, и земля из-под ног — что все они знали, все. И видели, и участвовали. Потому что первой, кому надоел этот балаган, так и сказала, надоел балаган, была Валина мать. Именно она и встретила группу веселых, слишком веселых этих людей — они усаживались в машину, и за рулем свекор, и Анна Ивановна рядом, и наконец Слава, и не один. И женщина в чем-то блестящем, блестящие волосы, платье. К ней потом Валин муж и ушел. И в то время, когда Валя все про гараж и машину говорила и подсказывала слова. А потом все кончилось — это прошлое-настоящее-будущее. И Валя уже не жила, чтобы чувствовать жизнь. Только так — есть боль, нет боли. Ни спать, ни есть. А Сеня просил — пойдем в парк, пойдем за мороженым. Пойдем, пойдем. А у Вали — ватные ноги, ватные руки. Нет, не ватные, какой-то другой материал, но тоже не человеческий. Нет рук, нет ног, смотришь на то, что когда-то было тобой, не узнаешь, не знаешь, не хочешь знать. А силы есть только на то, чтобы оттащить ребенка от телефона, когда он пытается набрать бабушкин номер, тычет в кнопки и спрашивает: «А когда папа придет? Когда?» И смотрит на маму папиными глазами. А потом сидит у себя, и Валя слышит, как он тихо просит, чтобы пришел Дед Мороз и привел папу. За руку. Если папа забыл дорогу.

Но потом все равно пришлось жить. Просто жить — так же, как все. Утро, вечер. И плакать Вале уже расхотелось. Да и слезы все кончились. И не в гордости дело, а в странной ее тихой любви. А может, она просто решила забыться, не принимать простой факт, что ее любовь не нужна.

Это ведь тоже любовь — знать и не требовать ничего взамен. А когда любишь и не ждешь ничего, жизнь становится какой-то осмысленной. Может, только немножко скучной. Конечно, она говорила себе — вот как возьму и как стану счастливой… Тем более, для счастья уже все и было — Сенечка. А уж потом зато какое счастье началось, когда ранним утром в субботу явилось это нечто в духах и громким таким голосом заголосило… И Валя прямо вот зашлась от счастья, что о ней вспомнили, что признали. Конечно, Вале потом многие говорили, то ты тут сама ни при чем, и Сеня твой ни при чем. Это Анна Ивановна от обиды на сына, что не захотел ее вводить в круг своей новой жизни, что после беглого знакомства с новыми родственниками новой жены никто там больше на контакт не шел. Никто из того семейства никаких отношений с Анной Ивановной не поддерживал. Словно не было ее — такой яркой, с такими духами. И сын, если и позвонит раз в месяц, то сразу отца зовет к телефону. Только чтобы отметиться. Анна Ивановна и в ярости, и в печали, и в раздражении. И никак не может понять, что в ней не нуждаются. И это после Вали, когда Валю помани только словом, намеком — счастлива, все бросает, бежит сквозь дождь и пургу. И сидит, и ловит каждое слово. А эта новая, Ирка, кроме как «Да, сейчас Славу позову» — и здоровается через раз. И ничего от нее не услышишь. Хамка! Хамка и есть. И Анна Ивановна все выкладывает Вале, все свои горести и обиды. А Валя сидит гордая — в ней нуждаются. И Анна Ивановна поняла, все поняла, на кого там кого променяли. И особенно когда там родился ребеночек, тоже мальчик, а им не показали. Долго не показывали внука, а потом пустили буквально на пару минут. Ира сразу сказала, что так ходить и только заразу разносить. И еще, возмущалась Анна Ивановна, Ирка заставила ее надеть какой-то намордник. Так и сказала — вокруг одни бактерии. Это у Ирки такой пунктик — насчет чистоты. А у Вали тоже был такой пунктик, только свекровь все забыла — что сама пришла к ним тогда, когда Сенечке исполнилось почти три месяца. Но зато Валя думала про себя — какая же она все-таки была хорошая невестка, если свекровь сейчас с ней, с ее мальчиком. Так что поставим Вале оценку пять.

Вот Анна Ивановна все к ним ходила и ходила. Придет и сядет, сядет и сидит. И говорит, говорит, говорит. И все про свои обиды, а Валя рядом поддакивает. А Валина мама берет Сенечку, и они уходят на прогулку, а потом приходят и уходят на кухню. И почти все время куда-то уходят. Потому что Анна Ивановна на внука мало смотрит, совсем почти даже и не смотрит, а, наоборот, хмурится даже, когда он подходит и просит о чем-то Валю. А Валя быстро выводит его в другую комнату. Анна Ивановна так выговорится, устанет и даже чай никогда не пьет и не ест ничего, всегда отказывается, идет одеваться и редко когда зайдет к внуку в комнату попрощаться. А он и не требует ничего, потому что у него все уже есть. Толька иногда спрашивает тихо-тихо: «А эта тетенька скоро уйдет?»

Странное тогда было время, когда Анна Ивановна приходила к Вале. Так приходят к бессловесным некрасивым подругам. Чтобы те только охали и восхищались, и даже завидовали.

Анна Ивановна так и ходила к Вале, так и смотрела на нее. Придет и говорит, говорит, говорит. Про себя. И какой вообще-то Слава неблагодарный. И какая эта… Ира… оказалась на самом деле. И какие у Иры родители. И вообще все. А потом и свекор отчебучил. Заявился к ним как-то под вечер поддатый. А Валя никогда его в таком состоянии не видела. А он сидел потом и весь вечер Валиной матери в любви признавался. А Валина мать смотрела на него, как на увечную собачку. Только что с рук не кормила, только глазами Вале показывала — уведи Сеню. Действительно, зачем ребенку смотреть-разглядывать дедушку в роли клоуна. Хотя для Сени этот дедушка был какой-то слишком абстрактный, чужой фактически мужик. Вот пришел сейчас, и что? Пришел старый деда, почему-то расстроенный. Сеня хотел спросить у мамы — что случилось у дедушки, но в это время они обычно смотрели мультики, и Сеня побежал включать телевизор. Когда дедушка, наконец, всласть наговорился о своих чувствах и вволю напился из своих бутылочек, наплакался и успокоился, и устал, и попрощался, и закрылась за ним дверь, Валина мать вдруг принялась смеяться, смеялась и смеялась, потом и Сеня стал смеяться за компанию. И Валя. Вот так драма жизни превратилась в комедию. Потому что все эти люди — все-все — стали звонить и приезжать, практически толкаться у них в дверях. Приезжали и смешили — и Валю, и ее маму. У них действительно была там смешная жизнь. Это же совсем смешно: как в театре, жалуются, плачут и живут в нелюбви, и ждут, чтобы их полюбили. И Слава теперь звонит и приходит тайком, и жена его Ира звонит. Ира таким смешным, правда, смешным голосом кричит Вале: «Забирай его навсегда!» А Валя слышит их голоса, а они все бегут и бегут к ней, бегут. И даже когда Валя вышла замуж и у нее появились уже совсем другие родственники, и это совсем уже другие люди. Но о них в другой раз. Другие люди — другие истории. А эти? Эти все ходят и ходят, и говорят, и говорят, и наговориться не могут.

baikalpress_id:  99 193