«Жду мессию...»

Евгений Маслобоев: «Никто не знает, как жить в аудиальном мире»

Я бы не стала говорить удрученно: никто в Иркутске не знает Евгения Маслобоева. Я бы сказала так: Лео Фейгин считает музыку Маслобоева потрясающей, новой. А если Иркутск этого не понимает, то это его проблемы. И если Маслобоеву приходится носить свои диски по музыкальным магазинам и выслушивать заключения менеджеров, делающих брезгливую мину: «У нас даже Стас Михайлов не продается, а тут вы...», то это проблема музыкальных магазинов. Люди, подобные Маслобоеву, самим фактом своего существования здесь создают городу славу. Это знают на Западе, но не знают в Иркутске.

Человек из провинции

Евгений Маслобоев вырос в Коршуновском. С 12 лет он стал барабанщиком, играл
на танцах. В 16 начал сочинять. Первое, что сочинил, — симфонию по мотивам
есенинской поэмы «Анна Снегина». Работал на ферме и под мычания природы
раскладывал на столе в сторожке бумажку с нарисованным ксилофоном — и «стучал»
Безе, «Марш тореадора». И достучался — окончил Иркутское училище искусств. Когда
музыка завладела им окончательно, она потребовала публики. Недаром Евгений
говорит: «Когда я работаю с музыкой, она начинает работать со мной».

— Я сначала ходил со своей музыкой всюду, потом рассылал диски: в Москву,
Питер, Екатеринбург, Новосибирск. Нигде не брали. Совершенно случайно наткнулся
на «Лео Рекордс». Написал им, послал диск. И неожиданно для себя получил жесткую
отповедь — меня поставили на место, как второгодника. В ответном письме было
сказано: «Вы либо аферист, либо очень глупый человек. Мои артисты по два года
ждут...»

В общем, ничего удивительного, что Фейгин, продюсер фирмы грамзаписи Leo
Records, прохладно отнесся к письму Маслобоева — желающих показать Лео свою
музыку в мире хоть отбавляй. «Лео Рекордс» — одна из известнейших
звукозаписывающих компаний в мире, базируется она в Лондоне. Но этого Евгений
так не оставил.

— У меня есть друг — Сергей Поползин, слепой художник. Он из Иркутска
перебрался в Австрию. Ему я отдал диск: мол, закинь по адресу, когда будет
время. И письмо ругательное приложил: мол, покинули, оставили многие музыканты
Россию, а мы тут творим... Я не знал тогда, что Лео Фейгин — эмигрант. И его,
видимо, задело.

С тех пор как Лео Фейгин послушал Маслобоева, он во всех интервью, где
заходит речь о музыке в России, называет его примером «мощной волны талантливых
музыкантов». О Маслобоевых пишут авторитетнейшие музыкальные издания мира.

Евгений Маслобоев создал коллектив под названием «Квадриптих». Основа
коллектива — Евгений и его дочь Анастасия, которая от природы оказалась наделена
ангельским голосом. Настя поет папину музыку. Остальные музыканты приходящие. «В
миру» Евгений Маслобоев работает преподавателем музыки в лицее № 36.

«В мире слишком много музыки»

Обратить на себя внимание Лео Фейгина было полдела. Нужно было записаться на
его студии. Это требовало денег.

— Для меня, как для музыканта, диск — это протокол того, что я делаю;
дневник, может быть. Но если ты записываешь диск у Васи Пупкина, то каким бы
симпатичным он ни был, на него вряд ли обратят внимание. Когда выпускаешь на
уважаемой фирме, тогда другое дело. Четвертая часть расходится по музыкальным
критикам...

Только так серьезный музыкант, делающий серьезную музыку, может рассчитывать
на серьезный успех. Между тем, говорит Евгений, мало кто знает, что музыканты
сначала должны раскошелиться.

— Мне нужно было заплатить шесть тысяч долларов. Здесь все четко: сначала ты
работаешь на имя, потом имя работает на тебя. Сделал имя — и можешь даже больше
ничего не играть... А у меня средств не было. Сколько я ни бегал, денег никаких
так и не нашел. Для учителя поселковой школы это было нереально. Ходил по всем
инстанциям, но никто не дал ни копейки. И тогда я написал Лео грустное письмо:
мол, это была хорошая мечта, но увы... И тут Лео предложил решение. Раньше он
работал на ВВС, его стол стоял рядом со столом небезызвестного Севы
Новгородцева. Лео продал мою музыку на ВВС. Там выходила серия документальных
фильмов, один из них — о России. В этот фильм и была продана музыка. Сделали
какую-то нарезку. И денег, полученных нами, хватило, чтобы выпустить диск. Фильм
я видел, он мне не понравился.

— Вы продолжаете сотрудничать с «Лео Рекордс»? Записываете диски?

— Диск умер, как умер когда-то винил. Я выразил эти свои сомнения Лео, но он
сказал, что только сейчас музыкальные критики начали относиться к нам очень
серьезно и нужно продолжать. Музыкантов очень много, поэтому постоянно нужно
быть на виду. Слишком много музыки в мире. Если бы ее было меньше, если бы за
ней надо было ехать за три моря, она ценилась бы больше.

— Вы попали на Запад благодаря этнике?

— С нами работал пресс-атташе в Хабаровске, он сказал: «Вы молодцы, что
прорвались на Запад композиционно». Западу ведь что нужно? Экзотика: петушки или
миндалевидные глазки. А мы с композиторскими вещами и безо всяких петушков.

На правильной частоте

— За что я люблю Запад, так это за разнообразие. Там разнообразие — норма. У
нас, к сожалению, импровизатор-барабанщик обречен на голодную смерть.

— Отчего тогда не уедете?

— Это моя родина. Здесь похоронена мама.

— Вас называют создателем новой концепции этноджаза. И она связана, насколько
я понимаю, с народной музыкой.

— Сейчас ничего нового нельзя делать, можно только реанимировать. Мы
привнесли свое: во-первых, музыкальную форму в виде спирали ДНК — как бы две
спирали, направленные навстречу друг другу. Во-вторых, голос в наших композициях
не стоит на первом месте. Он является подкреплением того, что звучит. Певец
вторит шумовым инструментам, ползет за этими звуками. Вообще же, джаз — это не
наша музыка. И у нас есть что ему противопоставить — огромный пласт русской
культуры, на котором многие паразитируют. Когда я копнул этот пласт, то
убедился, что русская музыка необыкновенно богата и похожа на свободный джаз.

— Сегодня музыка — одно из востребованных искусств. Но вам не кажется, что
сложно жить в мире, настолько наполненном звуками.

— Мало кто знает, как жить в аудиальном пространстве. Человек неграмотно
потребляет звук и через это стареет. Человек перенасыщается звуком и по
децибелам, а самое главное — по частоте. Мало кто знает, что аудиальные единицы
— фонемы — влияют на наши кости. Но об этом знали тибетские монахи, которые
делали флейты из берцовой кости. Я барабанщик и чувствую себя очень хорошо.
Музыка помогает сохранять хорошую физическую форму. Людей можно даже лечить
игрой на барабанах.

Не пророк в своем Отечестве

— В такой провинции, как Иркутск, вроде поддерживают традиции. Но о вашем
коллективе здесь мало кто знает, даже среди музыкантов. И дисков «Квадриптиха»
не найти...

— Я был в иркутских магазинах, когда пристраивал тираж, присланный мне из
Англии. Сначала пристраивал по-глупому. В итоге в одном месте мне нагрубили, в
другом отказали: мол, у нас шансончик не продается, а тут вы со своим... В
третий раз я сделал по-умному. Говорю девушке: «Есть у вас что-нибудь местных
авторов?» Она убежала и вынесла два диска. И, таким образом, уже не могла
сказать мне, что такие диски они не берут на реализацию. Но вот странно, что не
берут! Это же визитная карточка Иркутска! Это интересно.

— И с чем вы это связываете?

— Нежелание шевелиться, работать. Ну и последствия соответствующие — нет в
Иркутске изысканного потребителя. Для его формирования не создано питательного
бульона. А ведь потребитель — это тот же соавтор. И зачем удивляться, что в
обществе, воспитанном на Лепсе или Стасе Михайлове, нельзя ребенка спокойно на
улицу выпустить... Я не такой уж кремлевский мечтатель, чтобы ожидать от
Иркутска, что он станет центром тонкости восприятия. Но считаю, что нужно нести
ответственность за то, что ты делаешь. То, что происходит сейчас,
безответственно.

— Музыканты такого уровня, как ваш, обычно приглашаются на разные проекты, на
фестивали. Вы в этом смысле мобильны?

— Связался со мной Лоуренс Донахью из Нью-Йорка. Спрашивает, не хотели бы мы
свой проект осуществить в США. Мы были бы счастливы. Но мы простые музыканты,
которых надо везти из такой дали. Пока нам предлагают клубы... Вообще, Нью-Йорк
наполнен музыкой, там ее огромное количество. Если получится с Нью-Йорком, то
хорошо. А вообще, когда люди на Западе узнают, откуда нас нужно везти, интерес
несколько гаснет — слишком далеко, слишком дорого.

— А нет ли у вас проектов для осуществления в Иркутске?

 — Есть идея на берегу Байкала, в пещере или там, где есть стена, скала,
могущая отражать звук, сделать органичную программу, основанную на импровизации:
установить эоловы арфы, ветродуи, литофоны — каменные поверхности, и чтобы
звучали поющий и декламирующий голоса.

Мы хотим делать фестивальный фильм — о проблеме человеческого восприятия
искусства вообще. Как воспринимают искусство? Считается, что оно помогает уйти
от действительности. И больше всего потребителей находится именно на такое
искусство. Художники оперируют грубыми, понятными явлениями. Тонкость ушла. Мы
от нее избавились, попытались вычистить. Цитата больше не рождает цепь
ассоциаций. И, создавая что-то относительно свежее, ты рискуешь напороться на
непонимание и, как следствие, на изоляцию. Я свою музыку выстрадал. Там нет ни
одной лишней ноты. Но генетически человек предрасположен к тональной музыке.
Свободная же музыка — это не то, что можно при наших привычках взять с лету.

— А если вашу музыку не понимают, не принимают?

 — Я уже даже и не ожидаю. Диски редко даю слушать. Мне важен сам
процесс. Музыку я понимаю не как язык, а как возможность еще одной ступени
эволюции. Она изменяет меня и весь мир. Но чувствую сейчас — гения не хватает
внутри меня, чтобы сделать то, чего не выразить в словах. Жду
мессию...

Метки:
baikalpress_id:  25 179