Последняя жительница Песчанки

Поселок просуществовал совсем недолго, но оставил большой след в истории Ольхона

Ольхонские туристы, отправляющиеся лицезреть великолепие мыса Хобой самой северной точки острова, обязательно проезжают через урочище Песчаное. Иностранцам тут нравится фотографировать колоритный старый пирс, полуразвалившиеся заброшенные дома, истлевшие доски старой дороги, проложенной по песку. Стоявший когда-то на этом месте поселок, носивший с урочищем общее название, имеет совсем коротенькую, но богатую на события историю. Когда-то здесь была исправительная колония, а потом возникло рыбацкое поселение. Последние 15 лет в Песчанке жил единственный человек — Екатерина Ивановна Карнопольцева, которая, несмотря на уединенную жизнь, не утратила ни жизнелюбия, ни чувства юмора. А с недавнего времени в прибайкальском поселке появились новые жители, так что теперь всегда есть кому подсобить бабе Кате по хозяйству.

5 лет за 5 кг картофеля

Долгое время бытовало мнение, что в урочище Песчаное ссылали только
политических заключенных. Однако этот миф развенчивает и Екатерина Ивановна, и
директор хужирского музея Капитолина Литвинова.

— Ольхонская исправительно-трудовая колония начала функционировать примерно с
середины 30-х годов, — рассказывает Капитолина Николаевна. — Направляли сюда за
мелкие правонарушения — хулиганство, кражу. В те времена могли лишить свободы
даже за 5—10-минутное опоздание на работу. За кражу одного омуля давали один
год, за двух — два года.

— Знала я одного парня. Он полкотелка картошки накопал, получил за это два
года, — дополняет Екатерина Ивановна.

Свозили сюда заключенных со всей страны — поблажек не было ни молодым, ни
пожилым. 76-летнюю бабушку из деревни Петрово осудили на 5 лет за кражу 5 кг
картошки. Прибыв в колонию, старушка умерла через 2 дня. По политической — 58-й
— статье в Песчаное попало лишь несколько человек. Один из них — молодой
фельдшер из Феодосии Василий Савельевич Кисеев. В начале 40-х он ехал с друзьями
в поезде и неудачно пошутил, расшифровав аббревиатуру СССР как Смерь Сталина
Спасет Россию. Приятеля Василия схватили, пытали, допрашивали. Он и рассказал о
шутке Кисеева. Так молодой украинец оказался в колонии, где был назначен на
должность фельдшера, но фактически являлся заключенным.

После освобождения Василий некоторое время жил на Ольхоне. Судьба свела его с
девушкой Аней, медсестрой из Сахюрты. В то время на Ольхоне была лишь одна
машина, работавшая на дровах, и та находилась в введении колонии. Чтобы
добраться к больным, Анна, получив радиограмму, надевала коньки, перекидывала
через плечо фельдшерскую сумку и преодолевала по льду многие километры до Сармы
или Замы. Вот на такой отважной девушке и женился Василий Кисеев. Судьба
супругов была благополучной — они переехали в Ангарск, получили высшее
образование, родили детей, а выйдя на пенсию, перебрались в Феодосию.

Сколько ни пыталась директор хужирского музея добиться от Василия Савельевича
рассказа о жизни в колонии, подробностей получить она так и не смогла — слишком
тяжелы оказались для пожилого человека воспоминания о несправедливом наказании.

— Ольхонскую ИТК окружал двухметровый забор, обнесенный колючей проволокой, —
делится Капитолина Литвинова информацией, которую ей удалось собрать. — По
периметру располагались наблюдательные вышки, охранники ходили с овчарками.
Жилых бараков было 8: 5 мужских и 3 женских. Случаев женитьбы не наблюдалось, но
если рождался ребенок, то его вместе с матерью отправляли в другое учреждение.
Заключенные вставали раним утром, в 5 дня рабочий день заканчивался. Занимались
рыбалкой и засолкой рыбы. Большую часть года с острова не убежишь, поэтому за
всю историю колонии побег был только один — зимой 44-го года. Двое заключенных
(имен их никто не помнит, известно только, что один был немцем, другой —
глухим), рыбача на острове Худык, убили капитана Соболева, забрали лошадей и
рванули по льду на материк. Добраться отчаянным мужикам удалось до поселка Косая
Степь, там они были убиты при задержании.

В начале 50-х ИТК была закрыта, всех заключенных вместе с сотрудниками
вывезли в Слюдянку. На месте бывшей колонии остались строения. Здесь открыли
приемный пункт Маломорского рыбозавода и консервный цех. В Песчанку при-шли люди
— кто по доброй воле, а кто и в качестве спецпоселенца. В течение десятилетия
поселок процветал: появились школа, магазины, клуб. Правда, люди быстро поняли,
что место для поселка выбрано хоть и красивое, но не совсем удачное. Очень
досаждал песок, с Байкала дули такие сильные ветра, что в зависимости от их
направления менялись очертания дюн. Чтобы облегчить жизнь в песчаном царстве,
жители построили из досок похожую на широкий тротуар дорогу, остатки которой до
сих пор сохранились в Песчанке.

Цех выпускал консервы наивысшего качества — омуля в желе, омулевые котлеты,
знаменитых бычков в томатном соусе. Но произошел несчастный случай. Растительное
масло, согласно технологии, нужно было кипятить. У женщины, которая за ним
следила, был грудной ребенок. Она убежала покормить младенца. В это время масло
загорелось. По неразумению перепуганная работница начала заливать огонь водой, и
масло брызнуло во все стороны... Никто в пожаре не пострадал, но помещение
сгорело. Спасенное оборудование вывезли в Слюдянку. Цех было решено не
восстанавливать, и потерявшие работу люди потянулись из Песчанки. Уже в 60-х
поселок начал приходить в упадок.

Литовский уникум

В Песчанке и Хужире жили спецпереселенцы из Прибалтики. Особенно много было
литовцев. Они научили местных жителей выращивать овощи, хотя ольхонцы считали
свои земли и климатические условия непригодными для огородничества. Литовцы
занимались на острове рыболовством. Когда в стране «потеплело», прибалты
вернулись на родину. Но Ольхон не забыли. Директор музея Капитолина Литвинова
получила в подарок от бывшего спецпереселенца книгу о жизни и работе на острове.
Но имелась одна проблема: книга была написана на литовском языке.

— Я не знаю, откуда эта залетная птичка появилась, но оказался на нашем
острове литовец по имени Ян, — рассказывает Капитолина Николаевна, — мужчина с
аристократическим воспитанием и знанием 5 языков — немецкого, польского,
литовского, итальянского и русского. При всем при этом он был опустившийся,
пьющий, бездомный. Я дала ему 200 рублей, бумагу, ручку, разыскала очки, и
именно он мне эту книгу перевел.

Судьба горемыки-переводчика закончилась трагично. На острове стоял лютый
мороз, переночевать бездомному Яну было негде. В какой бы двор он ни стучался,
никто дверь не отпирал. Капитолина Литвинова в это время была в отъезде, никто
беднягу не приютил. Ян замерз на улице...

 «В городе жутко»

В Песчанке остались одни старики. Последний сосед бабы Кати, которую на
Ольхоне величают генералом песчаных карьеров, спецпоселенец поляк Озорко, умер
15 лет назад. Дедушка мечтал дожить свой век на родине. Чтобы накопить денег на
поездку, выращивал тучных свиней. И вот уже он отправил в Польшу детей и жену,
но случился дефолт, все накопления сгорели. Деда Озорко схватил инфаркт, и
вскоре он скончался.

Екатерине Ивановне в этом году исполняется 82 года. —- Я слепа, глуха стала,
— говорит бабушка. — Работа была тяжелая, вот из-за этого...

Екатерина Карнопольцева родилась в Курети. Ее мама умерла, родив пятого
ребенка. Отец снова женился, дети от предыдущего брака оказались никому не
нужны. 12-летеней девочкой Катя уехала на Ольхон, устроилась в поселке Харанцы в
рыболовную бригаду.

— После войны тяжело жили. На рыбалке че поймам — столько денег и получим.
Денег едва хватало на хлеб. Мозоли были от сетей на руках. Но работать мы были
приучены и старикам помогать, если надо. Только крикнут тебе: «Катя, иди пол
помой». Бежишь! Картошек тебе дадут за помощь — и радость. А теперь бутылку
дашь, разве только за нее помогут...

Но как бы трудно ни было, молодость есть молодость. Находила время юная
Екатерина и для веселья.

— Возьмешь отрез материла, сошьешь платьишка два, вот и ходишь выбражашь.
Клуба не было. Собирались летом на поляне и плясали под балалайку. Когда бегали
8 км в Хужир, кино смотреть. Соберемся стадом и бежим. Году в 53-м вышла замуж и
переехала в Песчанку. Работала приемщиком рыбы. А условия-то холодные, в
помещении 12 градусов... На старости мне эта работа аукается. Дети не раз
предлагали перебраться к ним, а у меня же тут коровы были — куда поедешь? Сейчас
только теленок остался. На следующий год, может быть, и поеду — холодно тут
стало. Этой зимой 30 градусов каждый день. Все посгнило, оттудова несет, — наша
собеседница указывает на окна с видом на Байкал.

— Летом, конечно, веселее. Туристы все мимо проезжают — на конях, на машинах
да на мотоциклах. А мы только пыль глотам! — смеется баба Катя. — С песком всю
жизнь борюсь, а то все занесет и не вылезешь. Бывало такое, и ничего — дверь
истолкашь да выйдешь. С туристами, особенно с иностранными, у бабы Кати разговор
короткий. Бабушка искренне не понимает их тяги к заброшенным строениям.

— Я их ругаю, говорю: «Надо Байкал снимать, природу, а вы возле туалета
бегаете снимаете». Щелкают дома плохие, развалины. Я говорю: «Сейчас дубину
возьму!» Раз им сказала, два, а они все равно тут лазят возле туалета. А вообще,
сейчас развалин стало меньше. Люди дома налаживают, зимовье ставят, отдыхают
тут. Народ здесь чаще стал бывать, а недавно вообще с Куртуна семья приехала.
Коров развели да дом строят. Соседка Надя помогает мне. Вишь, дров натаскала.

Последний раз баба Катя была в Иркутске 5 лет назад — ездила в больницу на
осмотр. Но и нескольких дней там не выдержала. «Везите меня домой! — приказала
детям. — Здесь жить невозможно — шум да гам».

— Раньше в городе столько машин не было. Теперь колоннами стоят. Ох и жутко
мне там показалось, один бензин! — качает головой Екатерина Карнопольцева. — Тут
я выйду на природу, на свежий воздух. Может, из-за этого и
живу.

Загрузка...