Поселок просит о переселении

В Наратае остались девять коров и один автомобиль

Леспромхозовский поселок Наратай в Куйтунском районе расположен не то чтобы в глуши — в абсолютной глуши. Двести пятьдесят его жителей оказались по воле какой-то злосчастной судьбы (которая, впрочем, частенько постигает наших людей не по одному, а целыми деревнями) в полной изоляции, причем ситуацию свою оценивают как безвыходную. Вокруг на 140 км — тайга, попорченная леспромхозами и «воровайками». Дорога до поселка приведена истребителями леса в полную негодность. Работы в поселке нет — леспромхоз закрылся два года назад. Нет ни медицинской помощи, ни нормальной телефонной связи. Люди вынуждены были избавиться от скота, которым в сельской местности только и живут, потому что кормить животину нечем. Будучи не в силах бороться со всеми этими проблемами, жители Наратая обратились к властям с просьбой найти выход из этой ситуации. «Думайте», — посоветовали им власти.

Даже собственный аэропорт...

Леспромхозовский поселок Наратай просуществовал 50 лет. Большую часть времени
перспективы поселка на фоне неистощимых запасов леса казались необыкновенными,
радужными — и даже сейчас кажется, что вне всяких пределов. Представьте только,
в поселке был аэропорт! И школа-интернат была, куда везли детей жители окрестных
маленьких деревушек. Триста детей училось в школе в лучшие времена. И настоящая
больница была. И паром, и катер, которые перевозили людей на другой берег
водохранилища, где косили сено. Все люди были при деле: кто-то работал в
леспромхозе, получая большие северные деньги, имея возможность даже накопить;
кто-то трудился по специальности — нужны были и повара, и библиотекари, и
учителя, и медсестры...

Понятно, что глупо и, пожалуй, нечестно вспоминать советские времена, которые
и дали таким поселкам жизнь, и нуждались в них, и поддерживали их в лучшем виде.
И те, кто приехал в глухие куйтунские места зарабатывать нелегкую, но крупную
лесную деньгу, не вспоминают.

— Но мы еще и два года назад как-то жили. А потом вдруг в одночасье все
рухнуло, — говорит Надежда Ивановна, представитель здешнего народа, председатель
сельсовета. С 1983 года она работает в здешней администрации. Хоть просила
женщина не выбирать ее, выбирают еще и еще. Потому что дела идут так худо, что,
думают, без Надежды Ивановны вообще швах.

Два года назад приключилось следующее. Леспромхоз как-то еще работал, катер и
паром были на плаву, жителям подвозили дрова, не было проблем с водой, работала
как следует почта, в направлении Куйтуна ходили вахтовки, которые доставляли
людей в райцентр по разным надобностям. Но два года назад рабочим леспромхоза —
а занято на лесе было более ста человек — предложили написать два заявления.

— Одно заявление об увольнении, а другое о приеме на работу на другое
предприятие — происходила реорганизация, потому что поменялись собственники.
Написали люди заявление, их отпустили в отпуск, отпуск оплатили. А когда отпуска
закончились, сообщили, что предприятие обанкротилось. И никому не выплатили
положенного пособия, оставили всех без денег. Всех обманули... А предприятие
продали.

— А заявления о приеме на работу?

— Кто знает, что они с ними сделали... Хотели мужики обратиться в
прокуратуру. Но вроде так и не решились.

Так поселяне лишились работы.

Только по зимнику

Вслед за работой лишились они и возможности жить по-человечески. Для начала
лишились самого важного в столь отдаленном месте: способа сообщения с Большой
землей.

Очень сложно передать словами, что такое дорога до Наратая. Достаточно
сказать, что весной и осенью, а также дождливым летом она непроезжая. В
принципе, как и большинство лесовозных дорог. В Куйтунском районе и поныне
безжалостно косят лес. Тайга плешива, кругом безобразные остатки
лесопромышленности, загаженные вырубки. Есть пилорамы — в том числе большие, на
которых трудятся за крошечные деньги китайцы, молдаване и украинцы. Есть
леспромхозы. Есть воры леса. И, видимо, немало. Когда мы отъехали от Куйтуна в
сторону Наратая, то увидели на дороге шлагбаум, который поднял для нас хмурый
молодой мужичок. На вопрос ответил: шлагбаум, мол, против воришек. Когда мы в
темноте возвращались из поселка, то проезжали этот же шлагбаум. Перед нами и
вслед за нами по темноте прошли этот шлагбаум несколько груженных лесом машин.
Можно представить, как изо дня в день разбивают эту дорогу, если лес и
пиломатериалы везут, везут, везут...

Только зимой, когда подмерзает, а также в сухое лето дорога становится более
или менее проезжей.

— И даже если дорогу отремонтируют, это будет ненадолго. Вы же понимаете, что
нужно немало миллионов сюда вложить — и что же, только для того, чтобы на
следующий год ее снова разбили? Замкнутый круг получается.

При нынешней ситуации в поселок не может проехать даже скорая помощь. Рожениц
и больных везут на деревенском уазике, но и уазик может «поплыть», не доехать. А
где-то на дороге ждет машина скорой помощи.

Весь личный транспорт жителей Наратая — ржавые «Запорожцы» и «Москвичи»,
которые давно никуда не едут. В поселке по большому счету одна машина — уазик
администрации, который Надежда Ивановна купила, три года экономя маленький
поселковый бюджет.

— Нет у нас личного транспорта. У предпринимателя только есть у одного. А
частники, чтобы до Куйтуна довезти, просят пять-семь тысяч рублей. Такая здесь
такса.

Тарифы на здешнюю перевозку фантастические. И страшное дело, если умирает в
деревне кто-то в возрасте до 75 лет. Ведь в этом случае покойника нужно везти в
Куйтун — в морг на экспертизу. А это те же самые семь тысяч рублей при
деревенской пенсии в пять тысяч.

— Но обычно в деревнях есть личный транспорт, а у вас вообще нет. Почему?
Ведь и леспромхоз был, все же платили людям...

— У кого был транспорт, те уже уехали. Я так скажу: кто смог отсюда сбежать,
те уже убежали...

Очевидно, те, кто остался, 250 человек, — люди весьма небогатые.

На всю деревню осталось девять коров

Кто-то, возможно, скажет, что нигде в деревнях нет работы. А люди тем не
менее живут и ехать никуда не хотят. Конечно, живут — за счет скота. И наратайцы
жили бы. Но только скот они держать не имеют возможности. Этой возможности их
лишили.

— Кругом тайга. Сено косить на нашем берегу негде. Раньше мы переправлялись
на пароме и на катере на другую сторону водохранилища, где есть поля. После того
как леспромхоз закрыли, катер угнали в Братск, где находится контора
леспромхоза, а паром торчит на берегу в пяти километрах от деревни. Негде взять
сена. На всю деревню осталось девять коров. Некоторые молодые пытаются свиней
держать, но это страшно дорого — комбикорм покупают в Куйтуне. А сколько стоит
перевозка, вы уже знаете... В общем, если в деревне нет возможности держать
скот, то нет возможности и жить. Хоть ложись и помирай.

В нескольких десятках километров от Наратая есть еще один населенный пункт —
Зобинское. Проезжая его, мы были удивлены тому, что при большом количестве
брошенных домов здесь кипит жизнь — работают пилорамы. О том, почему жители
Наратая не работают на этих пилорамах, мы и спросили Надежду Ивановну.

— В Зоби семей пять осталось, у них нет детей, они хорошо живут, сторожат.
Там и машины есть. А на пилорамах работают гастарбайтеры — китайцы, украинцы,
молдаване. Им мизер платят. А наши мужчины пробуют где-то на вахтах работать —
за десять-пятнадцать тысяч. Но и то платят очень неаккуратно.

Доходит, говорят местные, до того, что мужчины плюют на эту работу — тяжелую,
но фактически бесплатную — и занимаются промыслом: то рыбу удят, то глухаря
бьют. Этого хватает, чтобы семьи не умерли с голоду.

Огромная школа на 17 детей

В Наратае при общем развале осталось только одно выдающееся здание — это
школа-девятилетка. Большая, деревянная, рассчитанная на триста учеников, сейчас
находится в хорошем состоянии. Но учится здесь всего лишь 17 ребятишек. Всего в
Наратае 52 ребенка до 18 лет.

В школе работают четыре человека — два учителя с образованием, двое — без.
Директор школы, как нам рассказали, приехал сюда четыре года назад — всего на
один год. Но задержался. И несколько лет уже непонятно, то ли он останется, то
ли уедет. Непонятно, что будет со школой — детей мало, а здание большое,
нуждается в содержании. Жители говорят, что министерство образования выступает
за то, чтобы школу, как малокомплектную, закрыть. «Но кто возьмет наших детей?
Как возить их на учебу?!» — возмущаются жители. Из-за неперспективности школы
уехали многие, имеющие детей.

— И я не могу пообещать, что на следующий год школа будет работать, — говорит
Надежда Ивановна, которая сама учитель. А еще дров нет, хотя лес вкруговую
валят. Дрова не на чем привезти. На бензин нет денег. Также не на чем возить
воду для пенсионеров, которых в деревне большинство. С электричеством проблемы,
падает напряжение, горит техника, а починить в Куйтуне не по карману (семь тысяч
стоит дорога). А еще один таксофон на всю деревню, который работает периодически
— когда ремонтники могут приехать по такой дороге. А еще к докторам не съездишь,
приходится заниматься самолечением. И так далее. Наратайцы считают, что они
поставлены в нечеловеческие условия.

Материнский капитал все испортил

— Все, кто мог, уехали. Даже старики, которые сэкономили что-то, отложили за
годы работы в леспромхозе. Раньше в районе, при прежнем мэре Воскресенском,
работала программа помощи молодым семьям, имеющим детей: людям помогали уехать и
устроиться с жильем, — выкладывает Надежда Ивановна подробности здешнего быта.

Попросту говоря, людям помогали купить жилье в пределах Куйтунского района.
Но после того как стали давать материнский капитал, выехать стало невозможно.

— У меня есть материнский капитал, но этих денег не хватит на жилье. Разве
что на самое-самое ветхое, в котором жить невозможно, не говоря уже о том, чтобы
привезти туда маленьких детей, — говорит Татьяна, местная жительница.

Она окончила местную школу, училась на повара, работала по специальности, а
потом в леспромхозе. А потом ушла в декрет и, так же как и другие, лишилась
работы. Оказывается, после того как ввели этот самый капитал, цены на жилье в
районе подпрыгнули до небес.

— Меньше чем за пятьсот тысяч жилья не купить. А в самом Куйтуне до миллиона
за домик доходит. А дорога! Какие деньги надо, чтобы выехать, уму непостижимо!

Некоторым наратайцам не то что уехать — детей накормить нечем. Только в лесу
что-то подстрелить да жориков — так называют здесь мелкого карася — наловить.

Народу сказали: «Думайте»

— Вот мы и написали письмо, чтобы на нас власти обратили внимание. 28 августа
отправили его по двум адресам — губернатору и в Законодательное собрание
Иркутской области. Может быть, нас переселят...

70 человек подписались под этим письмом. Некоторые не захотели. Не захотели
потому, что страшно. Страшна при такой нужде любая неизвестность, любые движения
— если человек привык, что все изменения приводят только к худшему.

— Некоторые говорят: «Куда переселяться! Мы здесь жориков всегда наловим,
хоть с голоду не помрем.

Надежда Ивановна говорит, что сначала ответила Людмила Берлина — от
Заксобрания:

— Ответила, что по законодательству они не могут нас расформировать. Для
этого нужно, чтобы деревня была менее 100 человек.

Потом приезжали представитель администрации и мэр района. — Предлагали
открыть какой-то консервный завод... Но где рыбу-то брать? Мы раньше писали
планы на перспективное развитие, но тогда и условия другие были: и коптильню
можно было открыть, потому что катер был, и тепличное хозяйство — потому что
была электроэнергия в достаточном количестве. А сейчас нет ничего... Вот
представители власти нам и сказали: «Думайте». А чего тут думать? Нет тут
выхода. Мы прекрасно видим, к чему идем. Я буду последней, кто отсюда
уедет.

Метки:
baikalpress_id:  17 499