Последний полет «Бостона»

25 лет назад в сибирской тайге был найден американский бомбардировщик

Был холодный октябрь 1942 года. В небе над Красноярском послышался гул незнакомых моторов: на посадку заходили машины с белыми звездами на крыльях. Так советские летчики начали перегонять для фронта американские самолеты по маршруту Фэрбэнкс (США) — Уэлькаль (Чукотка) — Сеймчан (Магаданский край) — Якутск — Киренск (Иркутская область) — Красноярск. За 32 месяца по «трассе мужества» было доставлено около 8000 самолетов — из всех 14 000, направленных союзниками в СССР.

Увы, секретный проект «АЛСИБ» (Аляска — Сибирь) был отмечен жертвами.
Сверхдальнее расстояние — более 6000 километров, а средств навигации
недоставало: пеленгаторы, приводные радиостанции — по пальцам перечесть.
Метеослужба зачастую расписывалась в бессилии: погода в сибирском климате могла
меняться чуть ли не ежечасно. Эти условия можно назвать жестокими: минус 50
зимой и мглистый туман, плюс 30 летом и плотный дым лесных пожаров. А еще
перепады высот: например, над Верхоянским хребтом приходилось лететь в
кислородных масках. Техника была мало изучена (на это не хватало времени):
показания приборов — футы, галлоны и мили — летчикам требовалось быстро
переводить в привычные метры, литры и километры. Иногда самолеты не выдерживали
первыми: от сибирских морозов масло густело, бензин не воспламенялся, резина
трубопроводов крошилась, будто хлеб.

И случись что в пути — под крылом безлюдье, тундра, тайга — аварийная посадка
попросту бессмысленна. При этом, если выживешь, за каждый потерянный самолет
ожидало суровое наказание. Но люди знали приказ: лететь — при любых условиях!
Единственным ограничением была плохая видимость в точке назначения: на обратный
путь горючего уже не хватило бы...

24 марта 1943 года четыре «Бостона» готовились к вылету из Якутска на
Киренск. Синоптики предупредили: метеообстановка сложная. Но летчикам перегонять
машины в непогоду было не в диковинку. Тем более, группа сбита крепко: лидер —
сам командир эскадрильи Камайкин, замыкающий (тот, кто издали приглядывает за
всеми) — капитан Лобарев, орденоносец, участник финской войны. Штурман и радист
у него — тоже люди бывалые: капитан Ершов и сержант Воробьев. Они уже выруливали
на старт, когда диспетчер приказал притормозить и поменять радистов: опытный
Воробьев побежал к лидеру и хлопнул по плечу спешившего навстречу Васю
Нечепуренко. Парень недавно окончил курсы радистов, даже еще не научился на бегу
придерживать парашют, колотивший по заднице. Для 18-летнего Василия этот полет
был первым. И, как оказалось, единственным. Из письма Ильи Захаровича Воробьева:

«Время в пути 4 часа 05 минут. Мы шли впереди, со всеми держали связь. Перед
Витимом внезапно попали в плотную облачность. Долго шли вслепую. Болтало. Били
снежные заряды. Из облачности выскочили, когда до Киренска оставалось лету 10—15
минут. А самолета Лобарева не оказалось. Известили семьи, когда вышли сроки
поисков и приказ — считать экипаж пропавшим без вести... Это ведь я должен был
погибнуть с ними, понимаете?»

29 июля 1987 года поисковая группа — молодые киренские авиаторы и мы с
фотографом Валерием Орсоевым — вышла на место трагедии. Повсюду разбросаны
металлические обломки. Через дырявые крылья проросли березы. Потряс вид
невольных виновниц беды, 30-метровых сосен со срезанными макушками.

Жутко выглядел двигатель, который оторвался и вместе с крылом ушел в сторону.
Перед ним — большой земляной холм, на котором цветут жарки. Землю набуровил
работавший винт (позже мы установим, что двигателю в момент удара был дан полный
газ — стальные лопасти чудовищно загнулись, вспарывая мерзлую землю)... Разбили
поляну на условные квадраты. Протыкая пядь за пядью проволочными «щупами»,
снимали дерн, собирая находки. Россыпи патронов, в том числе крупнокалиберные.
Котелок и ложка с вензелем. Ларингофоны. Наручные часы — корпус разбит, ремешок
оборван. Осколки плексигласа. Лейкопластырь. Обертка от растворимого кофе.
Несколько ржавых сверху консервов (одну вскрыли — в жестянке оказался плавленый
сыр, на вид доброкачественный, рискнули дать собаке — съела).

Важные находки — приборы: высотомер (от удара стрелки заклинило, позже они
отвалились, но остались тени), штурманская «полетка» с пластиковым диском, на
котором сохранились карандашные отметки. Войлочные куски унтов. Металлические
молнии от комбинезонов. Но самое ценное — кусок дюраля с бортовым номером и
останки летчиков — бренные косточки, до желтизны отполированные ветрами, солнцем
и дождем...

Через несколько дней «Известия» напечатали мою заметку. Телефон тогда
раскалился. Еще не зная имен погибших, не считаясь с разницей во времени, со
всех концов страны неслись взволнованные голоса:

— Это мой отец, он пропал без вести!

— Вы нашли нашего дедушку!

— Столько лет ничего не знаем о брате...

Окрыленный, я помчался в Москву: вот бортовой номер, скорее назовите имена
героев! Мой пыл сразу охладили: а допуск у вас есть? Какой еще допуск? А из
местного управления КГБ: оказывается, архивы Перегоночной дивизии —
засекречены...

Год ушел на переписку, на поиск родственников, на подготовку торжественного
захоронения. И 1 сентября 1988 года для тысяч киренчан (особенно — для
школьников) стал незабываемым днем. В городском парке был митинг, скорбная
музыка, прощальный салют, груды осенних астр и, конечно, слезы... Тем временем,
проанализировав найденные приборы, схему падения и разброса деталей, мы
воссоздали картину катастрофы.

...Не снимая рук со штурвала, пилот пытался размять затекшие мышцы. Мягко
подсвеченные синими лампочками «руфо» приборы чутко следили за пульсом,
температурой, скоростью бомбардировщика, который мчался в морозном сумраке.
Несколько часов напряженного перелета миновали. Где-то далеко впереди машины по
очереди ныряли на посадку. Замыкающий не видел их, но контролировал радио и был
доволен, что и сегодня график не дал сбоя. Скоро и его черед. И не хотелось
думать, что за бортом минус 45, что быстро темнеет и противный снег по-прежнему
липнет на «фонарь». Да пора бы точнее определиться в пространстве:

— Штурман, время!

— Да, сейчас запрошу. Киренск-подход, я — пять восемь семь. Вошел в зону.

— 587-й, я — подход, — отозвался диспетчер. — У нас заряд, работаем не по
схеме.

— 587-й понял. Посадка в 17.10. До связи!

— Командир, у них тоже снег.

— Я слышал. Придется садиться по команде.

Летчик прибрал обороты и выпустил шасси. Тяжелый корпус вздрогнул: стойки
прочно встали в замки. Пока все шло нормально. Если бы не снег — он все тяжелее
оседал на антенне, лишая боевую машину способности видеть и слышать. Увы,
расчетное время прибытия истекало. Связь пропадает: в телефонах сплошной треск.

— Штурман, что-нибудь видишь?

— Пока нет.

— Стрелок?

— Земля нас не слышит. А ребята уже сели.

— Так. Экипаж, снижаемся на 400, выходим на Киренгу, по ней ищем Киренск. А
ты, парень, жми на ключ: может, хоть они нас «засекут». Верно, штурман?

— Минуту, командир... Точно! Я взял пеленг: курс — 350.

— Добро!

Пилот задвигал педалями, разворачивая бомбардировщик вправо. И тут впереди
мелькнули тени — или не тени? — деревьев! Он рванул сектор газа — двигатели дико
взревели. Но поздно! Машину сотряс страшный, невыносимо тяжкий удар! Рубя
винтами окаменелые стволы сосен, самолет на большой скорости врезался в тайгу.
Он будто пробивал себе дорогу, еще надеясь уйти вверх. Он бился в муках, теряя
крылья, двигатели, шасси...

На горе «521 метр» он так и лежал — с курсом 350 градусов в сторону Киренска,
до которого было всего-то километров 30. И боевые товарищи искали его не там: 25
км от трассы в одну сторону, 25 — в другую. Искали три положенных дня. Потом
прекратили. И лишь через 44 года дочери капитана Лобарева получили мое письмо.
Потом вместе мы полетели в Киренск...

За три года перегонки на трассе погибли 113 летчиков. Из них 15 — на
территории Иркутской области. В четырех могилах (Маркова, Усть-Кут, Киренск)
захоронены останки 11 человек. Из них пятеро (два экипажа) — найдены
поисковиками в 1987 и 2003 гг. При этом установлены имена, обстоятельства
гибели, разысканы родственники. Следы еще четверых летчиков пока не
обнаружены.

Метки:
Загрузка...