Владимир Соколов: «С годами добреешь и умнеешь»

Иркутскому пилигриму предложили поставить сказку в Мариинском театре

Композитор, музыкант, создатель уникального авторского Театра пилигримов Владимир Соколов — фигура для Иркутска слишком яркая. Его невозможно не заметить на городских улицах, как невозможно не увидеть, не разглядеть и не расслышать абсолютную осмысленную красоту в его театре. Он единственный такой в этом городе, законченный и совершенный. Черная шляпа, черный плащ, благородная походка. Сразу вспоминается чеховская «Чайка»: «Почему вы всегда ходите в черном?» — «Это траур по моей жизни». Кто хоть раз бывал в знаменитом подвальчике ТЮЗа на Ленина, 13, или в деревянном особняке в переулке Волконского, не забудет эти гитары и скрипки, и потрясающий вокал талантливых людей. Соколов живет в Иркутске 30 лет, переехав сюда из Ленинграда. И как сегодня признается сам композитор, он вполне стал сибиряком.

«Сибирь учит быть»

— Вы обращаетесь когда-нибудь мыслями в прошлое, вспоминаете, как начинался ваш театр? Может быть, ностальгируете?

— Раньше все было более хаотично и менее собранно, сегодня качественнее все и по солистам, и по исполнению, и по музыке. Как день и ночь. А вообще, у меня светлая печаль по прошлому. Ностальгии нет. И в этом мое одиночество, оно радостное и печальное. Радостное, потому что я видел становление тех людей, которые приходили ко мне в театр, и, наверное, это было мое становление, такое взаимное обогащение. С другой стороны, я чувствую печаль: у меня не так много друзей. А те люди, что были когда-то со мной, к глубокому моему сожалению, не доказали пока, что они занимаются современным музыкальным искусством. У меня печаль искренняя. Я уверен, что они могут больше. Я знаю: «Ребята, вы пока не тянете на тот уровень, который Бог вам дал». Я такое наглое заявление делаю, потому что у меня школа. У нас развиваются люди, солисты пробуют силы, потом поступают на 3-й курс консерватории в Екатеринбурге, Новосибирске, Москве. Кто прошел здесь школу, тот крепко стоит на ногах, это тоже часть театра, которая нигде протокольно не зафиксирована.

— Вы перфекционист?

— Меня так учили. Мне два месяца назад звонил дирижер Валерий Гергиев, предложил поставить сказку в Мариинском театре. Он решил, что у меня много красивых сказок. И я пока готовлюсь к этой поездке. Мне сам звонок приятен; поеду или нет, еще не известно. Гергиев делает великое дело, потому что у него школа. Плюс есть силы все это развивать и преумножать. Он для меня дирижер номер один в мире. Я имею право на это мнение, потому что немножко в этом разбираюсь. И вот этот максимум меня волнует, огорчает, потому что люди не всегда мне доверяют. Потому что люди думают — чуть-чуть получили здесь азы и свободны, дальше сами. Это печально. А с другой стороны, радостно потому, что люди не просто жизнь прожигают.

— А по своей малой родине, Ленинграду, вы не скучаете?

— Нет времени.

— Все-таки родина...

— ...уродина.

— Вот вы как! А ведь последний городской тренд — ругать Иркутск.

— Я вам сейчас поругаю. Такая красота понастроена в городе, а вы ругать!

— На 130-й квартал намекаете?

— Название-то какое идиотское. Это красота Иркутска, а не 130-й квартал. Я как-то в Ленинграде искал улицу художника Кустодиева, подхожу к одной тетке, а она мне: «Кустадиева? Прямо пойдешь и найдешь». На «ты» и фамилию неправильно произносит. Здесь то же самое. Это не 130-й квартал, это старинный центр Иркутска.

— Вы 30 лет в Иркутске, неужели никогда не хотелось уехать отсюда?

— Только в тайгу. Вагон шампанского — и подальше в тайгу.

— Вы всегда очень тепло и с уважением отзывались о сибиряках.

— А и я не отрекаюсь от этих слов. Я придумал про нас всех такую глуповатую фразу: «Сибирь учит быть».

— То есть здесь можно жить?

— Нужно. А где еще жить-то? Нормальная здесь жизнь. А там декорации смешные. И намного больше ряженых, чем у нас.

Русские сами себе на уме

— Перечитывая ваши старые интервью, я наткнулась на такую фразу: «Не очень больно жить без кожи».

— Это нормальное профессиональное заявление. Если ты прикасаешься к инструменту, кожи поменьше должно быть. Потому что иначе тебя Бог не простит, накажет. Бетховен гениально сказал: «Музыка создает вибрации, которые слышит Бог». И чем тоньше кожа, когда ты к этому прикасаешься, тем ты искреннее в музыке. Ты подчиняешь всю свою сущность и всю свою природу мелодии. И это очень непросто. Люди быстро покрываются жиром и идут в тираж. Ваенгу возьми, она мне понравилась поначалу. «Вот ведьма-то, а!» — подумалось. А потом одно по одному, одно по одному. В тираж вышла! А Высоцкий в тираж не шел, несмотря на сумасшедшую славу и стадионы, потому что убивал себя, жил без кожи. Я, как музыкант, понимаю беззащитность гениев в этом мире. И меня это злит. Беззащитность перед этой попсой, жуткой клоакой, которая все накрыла. И мы ждем «Евровидение». Да будь оно неладно.

— А как же инстинкт самосохранения?

— У русских нет такого слова — «инстинкт». Наше слово — «душа». Если бы русские жили по инстинкту самосохранения, мы бы давно были провинцией Корейской Народной Демократической Республики. А мы сами себе на уме, никто с нами ничего не может сделать, как бы ни хотели.

— Вы смотрите новости, интересуетесь политикой?

— Я везде нос сую зачем-то.

— Интернет осваиваете, мобильником обзавелись. Удивительно для вас.

— Меня мой музыкант Сергей Атлашкин немножко учит на компьютере работать, еще девушка из ТЮЗа мощно за меня взялась, я уже умею фильмы из Интернета скачивать. Электронная почта есть. Скайп поставил, только не выходил еще в него.

— То есть нанотехнологии вам не чужды?

— Мне чужда группа «На-На», а нанотехнологии потерпят.

«Верю в государство до последнего»

— Ваши спектакли 80-х годов были настоящим новаторством для Иркутска.

— И сейчас это новаторство. Совсем новое, просто не все это пока замечают. Москва, видимо, должна помогать, чтобы прозрели. И она начинает помогать, как — пока не скажу. Нормальный художник, композитор, музыкант, пока живет, должен развиваться. И у меня это получается. Благодаря Иркутску и якобы страшным чиновникам, которые дают жить и дышать, понимают. С одной стороны, я заработал к себе такое отношение, с другой — театру очень многие люди помогают. Просто отношением и добрыми чувствами. Мне этого даже много. И я не лезу на рожон.

— В вашем театре всегда было много молодежи.

— И сейчас так же. Либо я совсем уже из ума выживаю, но у меня сейчас абсолютное стремление к детям. Я чувствую, что недодал им, много своей гордыней занимался. А жизнь кипит: из Франции режиссер что-то от меня хочет, Омск нами интересуется, Москва. И все это на государственном уровне. Но при всем этом я хочу сделать 2—3 детские современные оперы. Шла же наша «Муха-Цокотуха» в музтеатре. Есть прекрасное либретто к сказке «Стойкий оловянный солдатик», которое написали иркутская поэтесса Римма Маркевич и ее сын Дмитрий.

— А как с финансированием дела обстоят?

— Нормально все. Мы же государственный театр, я в государстве, современным театральным реформам не верю. Я верю в свое государство до последнего. Когда государство в порядке, то и театр у меня в порядке. Начнет дохнуть, значит, и моему театру будет плохо. Как без государства театр может существовать? Это дешевый Голливуд получается.

Пять кошек, собака Тася и театр

— Честно говоря, трудно представить вашу повседневную бытовую жизнь...

— У меня пять кошек, которых я кормлю каждый день. Пес Коля умер, но есть на него похожая Тася, с таким же длинным носом, она в театре живет, красавица. Это очень важно для меня. Почему-то. Кошки от мамы остались и слегка размножились. А основное место в жизни занимает, конечно, театр. Если я не в театре, я болею, плохо мне. А чем еще предложишь заниматься? Театр, театральная музыка, театральный мир.

— Разрешите нескромный вопрос. А женщины в вашей жизни какое место занимают?

— Как всегда, очень важное.

— Красивые, яркие, талантливые?

— Красивая, яркая, талантливая. Я надеюсь. А дочь — главное мое существо этого прекрасного пола. Вика многому меня учит. Она нам сейчас в театре много помогает.

— Сейчас по России катится волна подростковых самоубийств. Как вы думаете, в чем причина?

— У меня чутье звериное — я сказки тороплюсь делать. Надо детям детство возвращать. У нас есть программа «Классика детям», мы выступаем с ней в школах. И не проигрываем нисколько. Показывали детям Гоголя, один раз две девчушки лет 12 сидели и смеялись весь спектакль, а там «Записки сумасшедшего». Это для меня самый большой подарок, сижу и думаю: «Господи, какие умные у нас дети». С годами умнеешь и добреешь. Я менее жестким стал, жизнь — она меняет. Отец и мать были живы, были тыл, опора. А сейчас сквозняк за спиной. И я только театром детям могу помочь. Хорошие, добрые эмоции — одна из задач искусства и театра, на которую пока плевать многим. На самом деле экономика — это ерунда. Культура — вот первый двигатель экономики. Но непонятно, когда это попадет в кровь лидерам. Нужно, чтобы Моцарт у как можно большего количества людей в душе родился — вот какая задача перед нами стоит.

Справка «СМ Номер один»

Театр-студия «Театр пилигримов» — это экспериментальный авторский музыкальный театр. В 1983 году Владимир Соколов создал рок-группу «Пилигрим», в 1992 году Театр пилигримов получает официальный статус государственного. Театралы наверняка помнят нашумевшие постановки «Песни под водой», «Антигона», «Масть», потом были совместные работы с Иркутским музыкальным театром — «Юнона» и «Авось», «Иисус Христос — суперзвезда».

Театр пилигримов является лауреатом международных и всероссийских театральных фестивалей, выступал на международном фестивале в Эдинбурге, имеет золотую медаль Папы Римского Иоанна Павла II. Одна из последних работ театра, «Оберег», посвящена Великой Отечественной войне. Как отмечает один из ведущих солистов, уникальных гитаристов театра Сергей Атлашкин, «театр с годами становится все ярче, интереснее и, как ни странно, моложе».

Метки:
baikalpress_id:  24 433