«Профессиональное волнение — это правильно»

Известный журналист Игорь Альтер на пороге юбилея не строит планов

Игоря Альтера без преувеличения можно назвать звездой иркутской журналистики. Хотя вряд ли ему понравится слово «звезда» — он относится к тому поколению журналистов, для которых большое значение имеют слова, репутация и профессия в целом. Когда-то он работал в «Советской молодежи» и до сих пор вспоминает это золотое теплое время с нежной признательностью. Потом были разные города России и 25-летняя служба в Болгарии. Десять лет назад он вернулся в Иркутск, да не один, а с молодой женой Ирочкой — болгаркой по национальности. Как это ни странно и ни парадоксально, им обоим комфортно сегодня в Иркутске. Каждому нашлось дело. Есть просторная квартира в Академгородке, есть друзья, с которыми приятно встречаться. А что еще нам, в сущности, нужно для осмысленной наполненной жизни? В декабре Игорю Альтеру исполняется 70 лет. Серьезная дата. Корреспондент «СМ Номер один» встретился с юбиляром.

Итоги подводить не нужно

— Когда надвигаются серьезные круглые даты, мы обычно подводим какие-то итоги. И чем старше человек, тем больше он задумывается о прожитой жизни. Вы довольны тем, как она складывалась?

— Знаешь, в чем дело? Я считаю, что какой бы юбилей ни был — 50, 60, 70 лет, — не надо подводить итоги. Потому что итоги — это точка. А жить-то хочется с продолжением. Поэтому я, не подводя никаких итогов, могу сказать: наверное, я что-то в жизни успел. Но повторюсь: наверное. Что-то успел сделать, что-то — повидать. Я встречался со многими интересными людьми, и, в отличие от многих молодых журналистов и студентов, я ни разу не разочаровывался в профессии. И мне сейчас очень обидно, что журналистика потеряла былую привлекательность, престиж, имидж, былой пиетет и действенность.

— А как вы думаете, все же есть надежда на возрождение качественной журналистики?

— Я тебе так отвечу: хотелось бы, чтобы это было временным явлением. Но как ситуация будет развиваться дальше? У нас очень много непредсказуемых вещей в стране происходит, и это одна из них. Прогнозы делать очень сложно, потому что за короткие отрезки времени журналистика была всякой. Она даже за последние 20 лет в постсоветском пространстве успела побыть очень разной. Поэтому, как будет дальше, мне очень трудно сейчас сказать. Прослеживается одно, но явственно просматривается и другое. Очень контрастные вещи. И я думаю, что в будущем будет и желтая журналистика, и серьезная аналитическая. Она возвращается потихоньку, но все равно ее мало. Это тоже, кстати, выхлопы нашего времени: качество журналистики зависит и от потребностей людей, читателя. Мы когда-то очень долго хвастались, что были самой читающей страной в мире...

— А теперь мы читаем таблоиды...

— Когда задумываешься над тем, а что же мы читаем; когда разворачиваешь в прошлом очень любимые газеты, становится грустно...

— У вас много работы — телепрограмма, часы в ИГУ на факультете журналистики, а вы еще успели книгу написать. Как же времени и сил на все хватает? Ведь телевидение требует огромных временных затрат.

— У меня прямой эфир на телевидении каждую неделю. Еще я часто печатаюсь в газетах, на радио «Эхо Москвы» и «Маяк» часовые передачи выходят. Стараюсь.

— То есть с утра планируете день, выстраиваете жесткий график?

— Да ну, что вы, я такой ленивый человек! Просто стараюсь не подводить людей. Мы сейчас живем в то время, когда чувство индивидуальной ответственности намного превалирует над чувством коллективной безответственности. И я стараюсь не подводить. Не говорю, что никогда в жизни не подводил — любой человек кода-то грешил в этой части. Но стараюсь, очень стараюсь не подводить. И то, что я делаю, стараюсь делать, мягко говоря, так, как положено. Сейчас вся беда в том, что в любом деле с ответственностью очень плохо. Или совсем никто не отвечает за безответственно выполненное дело, или за все отвечает стрелочник, который никакого отношения к делу не имеет. ОТК во всеобъемлющем масштабе, похоже, исчезло надолго. Это беда наша.

— Прямой эфир, как я предполагаю, — это большая нервотрепка. И все актеры признаются, что перед выходом на сцену всегда волнуются, — неважно, в первый раз они играют спектакль или в сто первый. А вы?

— Всегда. Две вещи движут качественным исполнением дела. Во-первых, это волнение. Что бы ты ни делал — если у тебя волнение осталось в душе, то есть шанс, что ты дело сделаешь нормально, качественно. Когда исчезает волнение, то дело начинает делаться на авось.

— То есть волнение — это нормально?

— Это хорошая эмоция. Вторая вещь — любовь к своему делу. Если ты не любишь его, то на определенном этапе закончатся даже профессионализм и мастерство и останутся одни шаблоны. Сейчас мы живем в такое время, когда «удовлетворительно» выдается за «хорошо», а «хорошо» — за «отлично». Поэтому я хочу сказать, что любовь — это не только великое чувство, но и великий двигатель любого дела.

— И вы никогда не теряли любовь к профессии?

— Нет. Из ста встреч три могут быть интересными, и лишь одна — яркой. И ради этой единственной стоит остальные встречи пройти. Пусть они будут не слишком значимыми, зато ты столько узнаешь во время них, как никогда и нигде.

— А из этих сотен встреч есть такие, которые вас до сих пор греют?

— Недавно было две таких — с Константином Райкиным и Александром Сокуровым. Я просто был поражен масштабом мышления этих людей. Мне очень нравится, когда я встречаюсь с человеком и ощущаю себя невеждой. Пусть это стыдно, зато необычайно интересно.

— А дискомфорта от общения со знаменитостями нет?

— Кроме волнения, ничего не испытываю. Страшно быть идиотом на фоне гениев. Сокурову я в эфире так и сказал: «Фундамент моих знаний опирается не на те сваи, которые могут соответствовать вашим познаниям, поэтому прошу о снисхождении».

— Вы преподаете в госуниверситете на факультет журналистики. Получаете удовольствие от работы с молодежью?

— Да, мне интересно. Я вообще люблю работать в молодых коллективах. Так по жизни получилось, что я все время работал с молодыми.

— Они вас не раздражают?

— Нет, мне с ними хорошо. Я думаю, у меня нормальные взаимоотношения со студентами складываются. И они меня совершенно не раздражают. Просто нужно понимать одну вещь: мы и они разные. Я бы не назвал это конфликтом отцов и детей. Это просто разница во взаимоотношениях, в восприятии жизни, разница в мировоззрении, оценке тех или иных событий. Мне с ними приятно работать. Они в чем-то разумнее нас, по крайней мере прагматичнее, а в чем-то инфантильнее. У нас разное отношение к профессии. Я, никого не обвиняя, могу сказать, что мое поколение более трепетно относилось к мэтрам. А сейчас молодежь считает, что она Бога за бороду давно схватила. Тем не менее среди молодых попадаются интересные люди, четко знающие, как жить дальше, с поправкой на грамотное приспособление, как сказал бы Владимир Ильич — к ситуации текущего момента.

Спектакль главнее декораций

— Вы 25 лет прожили за рубежом, в Болгарии. Почему же не остались? Сейчас ведь множество людей хотят уехать, ищут разные возможности для этого.

— Почему не остался? Знаешь, я не буду сейчас говорить высокие слова, что меня Родина позвала. Я просто вернулся. Мама еще была жива, и мне работать хотелось. Страны между собой расплевались, вечная дружба приказала долго жить, информационное поле оказалось пустым. А к Иркутску я всегда трепетно относился, хотя то, как он выглядел в 90-е или еще в начале нулевых, многих нормальных людей в шок повергало. Тем не менее здесь оставались близкие мне люди, я до сих пор добрым словом вспоминаю «Советскую молодежь». Есть такое выражение — «Все возвращается на круги своя». И в основе этого для меня лежит «Молодежка». Я вернулся сюда. Не знал, как все будет. На 61-м году жизни сложно все начинать. Но мне удалось, и я смело могу сказать, что комфортнее, чем в последние 8 лет на АИСТе, мне нигде никогда не жилось. Мне уютно в коллективе, комфортно с руководством, мне интересна моя работа. Все состоялось, что очень редко бывает в этом возрасте.

— А ломки по возвращении в Россию не было? Даже когда приезжаешь после отпуска и видишь эту грязь на улицах, выбитые тротуары, хмурые лица, становится тоскливо.

— Есть два момента в жизни: либо ты обращаешь внимание на декорацию, либо ты живешь спектаклем. Первое — это декорация. Есть более серьезные и значимые вещи, и это не громкие слова. Люди, с которыми ты общаешься; работа; то, что ты делаешь, и насколько тебе это приятно, — все это ближе к спектаклю, чем к декорациям. Грустно, конечно, бывает. Но когда на весах взвешиваешь одно и другое, то, несомненно, побеждает спектакль.

Дипломатия в семье — самое великое искусство

— Ваша жена — европейская женщина. Как она-то в Сибири обжилась?

— Ей очень нравится здесь, это правда. Теща недавно звала нас обратно. Ирочка ей ответила: «Мама, о чем ты говоришь?! Нам здесь хорошо». Она себя очень неплохо чувствует, работает в турфирме, довольна коллективом. Ирочка, как ни странно, никаких неудобств не ощущает. Она человек разумный и выстраивает жизнь из того, что она ей предлагает.

— Судя по блеску в глазах, в ваших отношениях еще пульсирует живая, сильная энергия. Как же удалось сохранить чувства на 14-м году совместной жизни?

— Я скажу только одну вещь: никаких рецептов нет, просто по всему земному шарику ходят два человека, созданных друг для друга. Но в 99,9% случаев они не встречаются. Это железно. Я считаю, что мне просто повезло. В пятый раз!!! До Ирочки было еще четыре брака. Она очень преданный мне человек. У нас огромная разница в возрасте — 23 года, но мы стараемся сложности нивелировать. Все, что касается дома и быта, это все на ней. Я не знаю даже, как гвоздь вбить.

— Везет вам!

— Слово «везет» не совсем подходит к семейным отношениям. Если опираться только на «везет», то это до определенного времени. Везение рано или поздно кончается. Его надо подогревать собственным отношением. Самое великое искусство — это дипломатия в семейной жизни, искусство построения семьи, потому что и страны иногда могут договориться между собой, а муж и жена — нет.

— А вы овладели этим искусством? По крайней мере, производите впечатление неконфликтного человека.

— Не знаю. Есть такие определения, по которым самому о себе сложно судить. По крайней мере, я старюсь, чтобы дома все было хорошо. Иначе зачем жить вдвоем, если дома хреново? Это мое кредо. Я же не случайно четыре предыдущих брака имел. На определенном этапе начинаешь понимать, что дальше затык, стопор, любые отношения могут себя исчерпать, а могут продолжаться. Это очень важно — достичь той нормальной температуры, при которой отношения могут продолжаться. Но при этом без кипятка, без ожогов, чтобы обоим было комфортно.

— Женщины в вашей жизни какую роль играли и играют?

— Далеко не последнюю. Сколько себя помню, я всегда общался с женщинами.

— Как вы проводите свое свободное время, отпуска?

— Мы вместе всегда отдыхаем. Любим ездить за границу — в те края, где еще не бывали. Отпуск для нас — это возможность выйти из определенного режима. Потому что целый год мы фактически живем по определенной схеме. А отпуск — это возможность создать свой микрорай или хороший микроклимат. Вот и на свой день рождения мы улетаем на остров Пхукет. Там мы наконец-то встретимся с сыном и внуками. Они далеко живут — в ЮАР. Видимся мы редко.

— А планы, мечты вы еще строите? Или не считаете нужным?

— В этой стране мы долго жили выполнением планов. А на самом деле не выполняли. И много наших планов не сбылись. Я не люблю строить планы и предположения. Если дела идут нормально, то это и есть самое лучшее выполнение плана. Когда сегодня чем-то занят, на завтра есть работа, тогда и на послезавтра дела найдутся. Так лучше жить — здравый смысл появляется.

Загрузка...