В гостях у сказки

В деревне Обхой живет потомственная сказочница

Сказки Натальи Винокуровой из Верхнеленского района хорошо известны всем фольклористам России. С 30-х годов прошлого века начинают публиковаться ее сборники, которые широко расходятся. Сама сибирская сказительница умерла в 1930 году. Искусство свое она передала дочери Раисе, которая с самого детства повторяла сказки, слышанные от матери. Дочь Раисы Егоровны Галина Шеметова переняла от матери семейный дар. Изучением ее сказок занимается серьезная наука — в лице Галины Афанасьевой-Медведевой, автора знаменитого Словаря говоров русских старожилов байкальской Сибири. Мы побывали в гостях у Галины Шеметовой, представительницы знаменитого сказительского семейства. Сказочница уже много лет проживает в деревне Обхой, недалеко от Верхнеленска Качугского района.

Несказочный быт

— Сказки рассказывали все бабушки наши, после мамы — я. Но и мамины братья хорошо сказывали, — представляет свой род Галина Александровна.

Если раньше в чистом информационном поле старой деревни народ бежал слушать тех, кто сказывал, то сегодня важнейшая аудитория для сказителя — фольклористы, журналисты и юная внучка Даша. Каждый вечер внучка пристает с требованием рассказать сказку. Но бывает, что история сказывается страшная. «Нет, Дашка, не буду рассказывать», — говорит тогда бабушка.

— Раньше телевизора не было, радио не было. Соберутся ребятишки у моей мамы: «Рассказывай, баба Рая, сказку». И слушают, не расходятся до ночи, бывало. А потом если страшная сказочка, то надо провожать по домам. Так бы мама ночевать оставила, да нас-то у нее во какая борона была!

«Борона» сказочницы Раисы Егоровны состояла из 11 зубчиков-детишек. Двое из них умерли, но и девять — немало. — Я все думаю: у меня мама-то, наверное, всегда голодная была, желудок-то у нее потом все болел. Мамина-то история такая: папка ушел на войну, у нее шестеро осталось. Хлеба мы вообще лет десять не видели. Все травой питались: галахай, чеснок, картошка.

Галахай — «крапива» по-бурятски — мелко рубился и вместе с пятком нарезанных картофелин варился в чугунке. Если было молоко, забеливали баланду молоком. Хлеба вообще не было. Вообще, все, что было у колхозника, забирало государство. Люди только облизывались на молоко, мясо, яйца.

— Кончилась война, отец пришел. У нас отец был на все руки мастер. Он служил на засекреченном заводе, клепал в войну разбитые самолеты. Научился как следует этому делу. А дома-то ни у кого ни ведер, ни тазов не было. Вернулся — и стал старые вещи собирать, перекраивать и клепать. А еще и мастером по дереву был — бочки, лужкомойки делал.

За эти-то «лужкомойки» — банные шайки — стали платить ему. Да чем — мукой, самой драгоценной драгоценностью. Приезжали бабы из соседнего Толмачева, где колхоз «Рассвет» после войны жил побогаче из-за земли — хлеб на ней хорошо родился. И родимую баланду из галахая заправляли тогда мукой.

— И вкусно нам казалось — хлебом пахнет. А сахар-то до нас еще позже дошел, только в пятидесятых годах. Охотники тогда сахар на меха меняли. Отец днем на колхоз работал, а ночью эти самые лужкомойки да ведра делал. Ну и охотился. Работал много, в 49 лет из жизни ушел. И четверых детей послевоенных доращивала я — мама болела.

Коммуна «ОР»

В Обхой попала семья из местечка со странным названием Ор. — Говорили, что это значит «Октябрьская революция», — я ведь в коммуне родилась.

Коммуна «ОР» образовалась на пустом месте: выехало несколько коммунаров из ближних деревень и срубили дома. И поселились. А к ним еще подселились желающие. Стояло 16 домов, в одной ограде жили по нескольку семей. Когда колхозы укрупняться стали, Ор исчез. Коммунары снова расселились по деревням. Но орский период крепко запомнился юным коммунарам.

— У нас на Оре с голоду никто не помер! Друг друга поддерживали, — с гордостью говорит Галина Александровна. — А в округе пухли, мерли. Какая страшная новость была, и съехались все деревни в Верхоленск на эту новость: везла на барже иркутянка пяток своих ребятишек — от голода спасать, а одна девочка не доехала, на барже и умерла.

Но голод миновал, и могли коммунары даже подкармливать приблудных жителей. Цыгане ходили здесь — им давали продукты за работу. — Один, главный, по имени Ваня Зарай, приходил каждый год и селился в Оре под огромной черемухой. Жил все лето. Мы его дразнили. А взрослые наши хорошо относились к нему. Он ворожил, обувь ему носили подшивать. За то и давали продукты.

В Обхое, покинув Ор, где скоро не осталось ни одного дома, Шеметовы обстроились. Ферма в деревне появилась. И стали, как говорится в сказках, жить-поживать. Галина Александровна могла бы не состояться как сказочница — во времена ее молодости местных парней и девушек вербовали то на целину, то на БАМ; уехала бы — и не рассказывались бы сказки. Но судьба по-своему распорядилась.

— Помню, комсомольцы нас свозили в Качуг. Там мы клятву дали, что куда пошлют, туда и поедем. А у меня мама болела, и поэтому я выпросилась, чтоб меня дома-то и оставили.

Мама, Раиса Егоровна, умерла рано, в 63 года. Галина Александровна и прочие Шеметовы выросли и разлетелись по округе. Галина-сказительница обзавелась тремя детьми. Сейчас живет она с семьей дочери Тамары, учительницы в школе деревни Белоусово.

Сейчас, шутливо припоминает сказительница, дочка говорит: «Не могла ты, мама, уехать по комсомольской путевке? Жили бы сейчас цивилизованно». Но, видать, не могла она, сказку в себе сохраняла.

Домашнее привидение

Галина Александровна сказки пересказывает — те, что слышала от мамы. И переделывает их по-новому: что-то уберет, что-то добавит, где-то удлинит, где-то укоротит. Таково творчество сказителя. И к реальной жизни она подходит творчески, от рутины оберегает. Все, что приключается с ней, да что слышит, да о чем знает — все бережет. «Верь не верь» — так начинает говорить о чем-нибудь эдаком из жизни. Вот, например, о привидении, которое преследует ее издавна.

— Верь не верь, а то самой кажется вроде... Трое детей у меня уже было. Работала на ферме. Дети-то в интернате при школе жили. А я вернусь затемно с фермы, уберусь в доме и сплю. Однажды лежу себе и вдруг слышу: дверь открывается. А я ведь на крючок закрылась! Затаилась со страху. Слышу шаги. Ага, ко мне направляются... У кровати кто-то остановился... Я лежу, думаю: около меня кто-то стоит. Вскочила, свет побежала включать. Включила, гляжу — нет никого. «Что, — думаю, — за привидение такое было?» Утром шофер за мной заехал, чтобы на ферму везти. Я ему рассказываю, а он не верит.

А вечером побоялась одна ночевать, соседку позвала. Спим. Соседке тазик вместо ночного горшка дала, чтобы из дому не выходить. И опять кажется мне: кто-то зашел. Смотрю, а он в фуфайке и фуфайку-то снимает, на крючок вешает и идет к соседке. Слышу: тазик подвинул. А потом показалось мне, что с меня одеяло ползет, и как закричу!.. А и соседка мне не поверила — ничего она не видала. Живем дальше...

Третью ночь я пошла у нее ночевать. Вечером домой зашла прибраться. Только дверь открываю, как кошки одна за другой в дом вбегают. И по углам садятся. В каждом углу свет горит — глаза кошачьи. Ну, думаю, вот доказательство мое. Пошла за соседом. Кошек мы с ним переловили. Смотрим, а они все черные. Сосед всех передавил заячьими петлями. И теперь уж мне поверили — вся деревня бегала смотреть на повешенных кошек. А бабы сказали мне, чтобы я того не боялась, что это не к худу, а к хорошему. Это когда уходит кошка, то к худу.

— А что за привидение-то было?

— На месте моего картошечника две юрты стояло. Богатые буряты когда-то жили. То ли золото их тут где-то закопано, то ли духи меня просто напугать хотят. Я уж бурят приглашала, чтобы дом очистили от духов. Не знаю, помогло ли...

Буряты сильно верят в духов, говорит сказительница. Это у них в роду. Среди предков Галины Александровны тоже есть буряты: один из дедов рода Шеметовых пригнан был с Уральских гор, поселился в деревне Верхний Магдан и женился на бурятке. Потом Шеметовы спустились ближе к Верхоленску и основали деревню Шеметово, перед Обхоем. — Как меня дочка ругает, так я своих дедов ругаю — вот бы подальше куда дошли, поближе к цивилизации.

Ленская колдовка

Это не единственный сверхъестественный случай, произошедший с Шеметовыми. Галина Александровна передает историю о женщине, доившей по ночам коров в чужих стайках.

— У мамы было два брата, Кузьма и Кресан. Говорили, что ходит женщина какая-то доить коров в нашу стайку. Дядьки решили не бояться: мол, не мужики, что ли? И пошли на ночь караулить. Сидят они, сидят. Два петуха уже пропели. Глядят, а в стайку заходит женщина и свечку зажигает. А дядьки-то в темноте сидели. Зажигает свечку и говорит: «А, да тут два барашка!» — а у самой в руке ножницы... «Одному-то бородку надо остричь». А дядя Кресан бороденку как раз тогда отрастил... Подоила непрошеная гостья коров — и ушла. Два раза дядьки с ней имели дело. Много в наших краях рассказывали про колдовок. Так, может, все одна и та же была баба, которая на христоску-заутреню коров доила и кур щупала — яйца искала. А однажды мужики ее скрутили, а она в колесо оборотилась. Они взяли его и на кол повесили. Утром смотрят — живая как есть висит. Стали снимать, а она у них в руках и растаяла.

Местные клады взять никто не может

Славится здешняя местность — от самого Качуга и до Магдана — историями о кладах, благо их зарыть здесь мог кто угодно: до революции и в ее канун — богатеи-буряты да банды местные. Хотя бы братья Черепановы. Черепановская скала, хорошо видная из дома Галины Александровны, красным своим камнем все маячит да напоминает о том, что лихие братья-богатеи и свое личное зарыли где-то от красных, и награбленное запрятали. В глубокой расщелине у высокой скалы, на верхотуре среди густого хвойного леса они скрывались, наводя ужас на местное население диким нравом и мертвыми, которых на повозках-одноколках таскали за собой. Время от времени ходят здесь разговоры, что вот там-то видели примету клада, а взять не смогли.

— Мама еще рассказывала, как она бегала на игранчик с подружками. Однажды посреди дороги перед ней явилась собака: пасть раскрыта, язык до земли висит, в пасти светится. Надо было не побояться руку в пасть сунуть, клад бы и рассыпался.

Рассыпался — значит раскрылся бы, дался в руки смельчаку. Но смелых не нашлось. Ни разу, кстати, не нашлось. Галина Александровна говорит, что о признаках кладов и слышала, и продолжает слышать. Рассказывают люди. Но смельчаков все нет и нет.

— В Обхое у нас магазин был — в доме. А раньше буряты жили богатые. Одна телятница ехала по ночи на коне. Видит: угол дома светится. Но побоялась подъехать. Сестреница моя ехала раз. И рядом с этим домом повстречала кого-то. Вроде как за ней ехал кто-то на коне. Ехал и ехал. А у кладбища пропали и всадник, и конь. Она испугалась и ускакала. А все люди наши говорят: надо было коня своего остановить, а чужого коня по морде наотмашь ударить и клад взять. А не смогла. То же про коня и всадника рассказывал Володя Магдаев, который коров пас.

Рассказы о кладах привлекают сюда искателей сокровищ. Приезжали, говорит Галина Александровна, кладоискатели с инструментом своим, ходили искали. Не нашли. Не открылся им ни один из здешних кладов. Наверное, лежат, своих смельчаков дожидаются.

Метки:
baikalpress_id:  24 363