Человек эпохи Жора Гаврилов

Книга режиссера из Прокопьевска посвящена Иркутску и иркутянам

«Я всегда был очень советским человеком», — говорит о себе Георгий Гаврилов, некогда иркутянин, ныне житель небольшого города Прокопьевска. Когда-то, в 60—70-х годах, когда в городах страны зрела эпоха, Жора Гаврилов находился в центре жизни Иркутска, его знал весь город. Он был как бы показательный человек того времени, геолог, режиссер, человек, имевший судимость, спровоцированную КГБ. Ему есть о ком и о чем вспомнить. Он стал автором книги «Записки Крохобора», вышедшей в Иркутске несколько недель назад. В книге — его переписка с прозаиком Виталием Диксоном. В письмах — факты и фактики о том времени, о тех людях. Многие из них стали значительными фигурами, но тогда были всего лишь «творческой шантрапой», студентами, молодыми актерами, бригадмильцами. Сам Гаврилов считает себя иркутянином и по сей день. И не стесняется признаваться в любви к родному городу.

Инспектор по искусству

Вопрос «Вы знаете Жору Гаврилова?» был в те времена в Иркутске паролем. Не знать считалось по меньшей мере дурным тоном, а по большому счету выдавало чужака. И воры, и фарца, и официантки, и доктора, и музыканты-художники, и студенчество — обширный круг знакомых Жоры превосходил мыслимые пределы.

— Чем я очень даже хвалюсь и не стесняюсь — что меня знал весь город. Это без преувеличения, — отрапортовал скромный Георгий Константинович, который даже фотографироваться не любит («потому что всегда получаюсь кислый, грустный...»).

Жора был сперва геологом. Учился в Иркутском геологоразведочном техникуме и поначалу вел успешную геологическую жизнь.

— Позвали работать в Южно-Киргизскую экспедицию, только что созданную, молодую. Но Бог меня вел. Я хотел работать в театре. Из экспедиции с первого раза неожиданно поступил в Щукинское театральное училище на заочное режиссерское отделение. Было мне уже 28 лет. «Вы такой геолог, у вас и открытия есть. Почему в театральное?» — спросили на экзаменах. А я им: «Во мне сидит Арамис: когда мушкетер, то охота быть священником, когда священник — лезу в мушкетеры».

Вернулся в Иркутск. Стал подыскивать работу и жилье. Узнал, что в управление культуры нужен инспектор по искусству. И поселили меня в бывшем Коммерческом подворье на Сухэ-Батора. Оно к тому времени стало общежитием то ли управления, то ли драмтеатра. И стал обживать длинную, семь на три, комнату. Говорили, что в этой комнате сам Блюхер останавливался. Я во время демонстраций выходил на крыльцо и шутливо приветствовал демонстрантов. Первым, потому что шли они на сквер Кирова, где им махал секретарь обкома товарищ Банников. А я, стало быть, был Предбанников.

Интеллигенцию объединял центр

— В Коммерческом подворье жила вся богема?

— И не только. Кто только не жил. Но в основном люди творческие. Бывало очень весело. Собирались большие компании, битком набивались. Вампилов постоянно был у нас. Я был первым, кто слушал его «Двадцать минут с ангелом». Он прочитал мне это с прицелом — хотел, чтобы пьеса попала на телевидение. Саша тогда не был Вампиловым, он был шпана. Власти не слишком хорошо относились к молодым представителям искусства, не благоволили. Разве что к Распутину не было такого отношения. Вот насколько власти боялись своего народа! А Вампилов начался, когда режиссер Симоновский поставил в иркутской драме «Старшего сына». Тогда очень хорошо все поняли: что-то будет. Единственный прижизненный его портрет иркутский художник Квасов рисовал здесь же, на фанерке от шкафа.

— Вся интеллигенция Иркутска тогда представляла собой одну большую тусовку. Что объединяло?

— Наверное, география. Абсолютно все было в небольшом центре. Гуляния, знакомства происходили на Карла Маркса. От бульвара Гагарина до Урицкого улица Большая (К.Маркса) была местным Бродвеем. На бульвар Гагарина был платный вход, никто туда не ходил. Ну, разве что надо было уединиться в деревья. Там же — рестораны, где обедали и собирались.

— В ресторанах обедали? На зарплату рядового советского человека?

— Вполне. Восемь лет я каждый день обедал в «Ангаре». У меня зарплата была 140—180 рублей. Обед стоил рубль. Восемь лет обедали одной и той же компанией. И в «Сибирь» (при гостинице «Сибирь») заходили посидеть, выпить, и в «Байкал» (был на пересечении К.Марска и Сухэ-Батора). Я и ужинать ходил в ресторан. Любили посидеть. Были и любопытные завсегдатаи. Жил в Иркутске сын маршала Малиновского Эдик, бастард, занимался фотографией, так он все время сидел в «Байкале». Еще собирались в редакции «Советской молодежи», которая располагалась на ул. Киевской, 1, совсем рядом. Двери туда не закрывались даже ночью. Болтаешься где-нибудь, зашел, поспал на редакционном кожаном диване. Вот это был салон так салон! Там и работали, и пили, и ели, и встречались.

Бригадмилец

Но Жору Гаврилова хорошо знали не только интеллигенты. Были, например, среди его знакомых и профессиональные воры.

— Ко мне они хорошо относились, несмотря на то что в двадцать лет я их ловил. Была такая бригада содействия милиции при угро. На мне 48 задержанных преступников. Я имел от министра внутренних дел именные часы. Бригадмильцами руководил дядя Миша Фомин, легендарный человек. Михаил Фомин посвятил 40 лет работе в уголовном розыске — раскрыл более двухсот крупных и опасных дел. Все звали его просто — дядя Миша. Специального образования у Фомина не было. Не было даже среднего — он не закончил и семи классов частной гимназии.

— Он единственный на тот момент в милиции имел орден Ленина. Он знал весь город, все проходные дворы. Расскажу, как он нам, студентам, показывал воров. Ходил по магазинам с пакетиком. В пакетике — завернутый в газетку пистолет. Подойдет к жулику, хлопнет его тихонечко пакетом по голове: «Ну как, воруешь? Ну, смотри, тебя завтра возьмут...» И мы этого жулика водили весь день. Где-нибудь он да и попадался. И несмотря на это, относились они ко мне неплохо. А фарцовщики даже на суд пришли — когда меня судили.

Под бдительным оком КГБ

Георгий Константинович имел неосторожность быть принципиальным, за что и поплатился. И поплатился тем, что был лишен возможности остаться в любимом Иркутске среди близких друзей. Началось все с ерунды — по сегодняшним меркам.

— Я тогда трудился в нескольких местах: в тюрьме преподавал литературу, в железнодорожном институте занимался агитбригадой, в университете со студентами работал. С университета все и началось.

Мы ставили со студентами пушкинского «Бориса Годунова». Спектакль был почти готов. Нужно было добиться денег на постановку. И большой совет собрался для этого, все университетские руководители. Присутствовали там две профессорши: Тендитник и Ковригина. И произошла у меня с ними непростая ситуация. Они меня спросили: «А кто у вас Марину Мнишек играет?». А я: «Пока никто. Не могу найти базарную девчонку на эту роль». Они на меня напустились: «Как! Она дочь аристократа, а вы базарную девчонку ищиете?!» Ну, я им маленькую лекцию прочитал о том, какой был аристократ этот Юрий Мнишек, отец Марины — вроде нашего Алексашки Меньшикова. Ну и перешел постепенно к сути спектакля, мол, это скомороший театр. Они возмутились: «Как скомороший? Это же Пушкин!» В общем, творческий спор привел к тому, что профессорши почувствовали себя обиженными и накатали на меня донос в обком. Из обкома бумажка перешла в КГБ. И дело закрутилось.

Сначала стали они моих друзей таскать потихоньку. Потом вызвали и меня. Целый день беседовали. Сначала мой тезка Георгий Михайлович Евелькин, потом к замначальника повели. Тот мне как бы невзначай показал четыре доноса, и я увидел, кем они написаны. Кроме профессорского, был там еще один примечательный — написанный студентом Тарасовым, занятым в постановке «Годунова». Еще будучи студентом биофака, этот Тарасов начал работать на КГБ. В доносе он написал: «Сцену в корчме Гаврилов решал как партсобрание».

Я сказал тогда кагэбэшникам: «Я вам обещаю: с доносчиками разберусь». И вот я встретил Тарасова на улице Карла Маркса. Он мне руку протягивает. А я ему пощечину залепил. Потом Евелькину позвонил: «Я вашему сотруднику по роже врезал. Не сочтите за выпад в сторону вашей конторы». Евелькин доложил начальству. Начальство сочло: наших бьют. Ну и пришли ко мне трое. Дело завели — «Нападение на представителя власти». Дали год принудительных работ. Вот на этот суд фарцовщики и пришли. Они готовы были дать показания против Тарасова. Но зал заседаний замкнули на ключ и никого не пустили.

— Сколько дали?

— Пятнадцать процентов. А принудработы — это было вот что: ты на своей работе остаешься, но у тебя из зарплаты вычитают в пользу государства определенный процент. По решению суда у меня вычитали по 15 процентов. Скоро я попал под амнистию. Но был уже со статьей.

— На этом закончилось ваше общение с КГБ?

— Нет, не закончилось. Этот самый Георгий Михайлович Евелькин обращался ко мне несколько раз. То спрашивал совета относительно нашивки на рукаве. То принес бумажку с характерными буквами. Евелькин спросил, не знаю ли я профессионального художника, который рисует буквы именно так. Но я ответил, что буквы написаны не настоящим художником, рисовал их какой-то маляр. Оказалось, кто-то написал на летней эстраде бульвара Гагарина: «Долой антинародную брежневскую конституцию!». И еще был случай. Он меня пригласил на встречу и привел на какую-то квартиру в районе ул. Советской, недалеко от танка. Квартира была полностью обустроена, вроде жилая — но не жилая, уж больно все прилизано. Наверное, явочная. И начал: нас окружают враги, нужно быть бдительным, в Америке есть даже институт, который сочиняет анекдоты про советскую действительность, и все в таком духе. «Вербуете? — говорю. — Я абсолютно советский человек. Стукачом не буду. А если на моем пути встретится гад, сволочь и подлец, я сам к вам прибегу» . Я понял из разговора, что нужен им как «подкладка» под какого-то иностранца.

И еще были случаи. На моего близкого друга как-то донесли, что он строит лодку на Байкале, чтобы бежать в Америку. Представляете такую нелепость?! И пригласили меня по этому поводу. Следователь вопросы задает, я отвечаю. Он после каждого ответа: «Не верится что-то...» Я тогда представление разыграл: как хлобыстнул кулаком по столу — и матом на него, мол, чего тогда пригласили, если не верите? Я не боялся, ведь не 37-й год. Я знаю, что такое 37-й, на своей шкуре: за три месяца до моего рождения отца забрали, я рос как сын врага народа.

Уехать все-таки пришлось

— Как вы попали в Прокопьевск? Почему вы не стали работать в театрах Иркутска? Не было вакантного места?

— После КГБ какое место?! Я, конечно, хотел ставить спектакли здесь. Когда в Иркутск вернулись с режиссерских курсов молодые режиссеры Титов и Калантаров, которых я знал по общаге, один из них взял драму, другой ТЮЗ. Я, еще студент, обратился к Титову с предложением поставить «Ревизора» и раскрыл особенности своей постановки. Титов ответил, что в постановщики напишет себя. А у меня было в пьесе много открытий, и я сказал решительное «нет».

Потом меня пригласили в Омск работать. Жил я и в других городах. Но захотелось самостоятельной работы. В Прокопьевске открыли второй театр, пригласили меня и сказали — что хочешь, то и ставь. И сразу дали двухкомнатную квартиру. А потом перестройка, все развалилось потихоньку. И теперь в Прокопьевском колледже искусств я преподаю на актерском отделении. Родственники у меня все живут в каких-то Ашкелонах, друзья — в Иркутске, а я на окраине Прокопьевска. Хорошо хоть дочь у меня осталась иркутянкой.

Метки:
baikalpress_id:  15 198
Загрузка...