На допросе

От редакции. Мы уже публиковали записки Игоря Черкесова, нашего коллеги-журналиста, волею судеб попавшего за решетку. Тогда в редакцию поступило немало откликов на заметки нашего коллеги. Если помнят читатели, повестовование тогда обрывалось на середине. Игоря неожиданно выпустили из СИЗО, и часть записок осталась в камере. После этого Игорь дважды давал интервью нашей газете, в том числе рассказал о работе черных дилеров по продаже спортивных препаратов. Хочется верить, что сотрудники ГНК взяли эту информацию на заметку. А совсем недавно ему через третьих людей передали его записки, оставленные в камере. Он передал их в редакцию. В сокращенном виде мы публикуем окончание заметок.

Начало в № 18, 19

Перекрестный допрос. Потом адвокаты задают вопросы нам. Мы отвечаем. Следователь дотошно пытается как бы вникнуть в наши дружеские человеческие отношения, объединенные еще и спортом, которому мы отдали не один десяток лет и немало сил, здоровья. Он хочет (не отступает) найти в них что-то такое, за что можно было бы зацепиться. А отношения даже животных, не говоря о человеческих, строятся на более сложных, чем любой закон, придуманный людьми, законах характера и души, социальных и прочих взаимосвязях — где уж тут разобраться! Следователь хочет усмотреть в них теперь некий криминальный оттенок. Очная ставка закончилась; все как-то устали — скорее всего, больше от этой глупости, нежели от затраченного времени. Следователь был недоволен.

В коридоре моя Конопушка. Милая! Четыре часа ждала в мрачном коридоре с пепельницами из-под консервных банок, под матерки и милицейскую феню; купила что-то... Сердце мое сжалось от боли, глядя на нее. Она обняла меня, схватила за руку. Опять слезы.

Не надо. Я смахиваю их большим пальцем. Следователь проверял мой пакет — нет ли чего запрещенного. Я отдал Конопушке подарок — конфеты, какие берег для нее все дни: собирал в камере на этап чуть ли не по одной. Я хотел сделать ей что-нибудь приятное. Но что я еще мог ей дать сейчас? Потом — быстро — письма от братвы на волю. Следователь задержал на них взгляд, но ничего не сказал. Хоть на этом спасибо. Меня торопят: «Пора! Пора!» Я целую Конопушку.

Я счастлив: каждая встреча с ней, даже такая, — подарок. — Все будет хорошо, — говорю ей.

Она, уткнувшись в шею: — Любимка моя. Ты не переживай. Мы ведь выдержим. Я только о тебе и думаю... Ты только не нервничай. Обещаешь?

— Хорошо, — говорю с улыбкой, — я постараюсь. Все!

На мне защелкнулись наручники. Не успели мы поговорить, не дали... Ведут к машине. Конопушка идет рядом, не выпуская своей маленькой руки из моих «лопат» в браслетах. У машины мы пытаемся перемолвиться еще немного. Но тут кто-то грубо — кому? — Слышь! Падай давай!

Я, не договорив что-то, оглянулся. Оглянулся, понял «кому» и — не выдержал. Что-то оборвалось во мне. Какая-то струна, и без того натянутая до предела, лопнула. Конопушка испугалась. Она знала меня и почувствовала: быть беде. Он стоял рядом.

Он был выше меня, но пожиже — как говорят, свежий, красновыйный, безбровый, в форменной куртке с погонами майора. На весеннем солнце и ветру блестела его лысая голова. Взгляд белых стоячих глаз его был тверд и сумрачен. А мои глаза как бы что-то задернуло изнутри. Я ничего не видел, кроме него. Во мне что-то, точно помимо меня, быстро прикинуло: пробиваю ногой в подколенную чашку лоу-кик — он подогнется, некуда ему деваться, тогда двумя руками в наручниках сразу в голову, с поворотом корпуса; наручники усилят удар... Конопушка откуда-то (из тумана):

— Любимка моя! Не надо! Я дрожал. Этот туман с багровыми просверками медленно уходил с глаз. Кто-то — сзади: — Игорь, спокойно! Не надо! Садись в машину! Я — майору: — В глаза мне посмотри, майор! Если еще раз услышу в таком тоне — я тебя при всех уроню! Я тебя уроню, и ничего меня не остановит! Ты меня понял? Он спрятал взгляд.

Он не хотел смотреть на меня, но дернул нижней губой и сказал: — Культурный? Но — все, сердце находит свое место. Глаза начинают видеть. ...Машина выезжала со двора. Ее не пропускал движущийся поперек транспорт. Водитель нервничал и матерился про себя. У него были волосатые кисти и обкусанные ногти. Конопушка со слезами на глазах провожала меня, стоя за шлагбаумом на тротуаре.

Прости меня, милая. Мне было плохо на душе. Я, наверное, все-таки очень устал.

Метки:
baikalpress_id:  42 779