На допросе

От редакции. Мы уже публиковали записки Игоря Черкесова, нашего коллеги-журналиста, волею судеб попавшего за решетку. Тогда в редакцию поступило немало откликов на заметки нашего коллеги. Если помнят читатели, повестовование тогда обрывалось на середине. Игоря неожиданно выпустили из СИЗО, и часть записок осталась в камере. После этого Игорь дважды давал интервью нашей газете, в том числе рассказал о работе черных дилеров по продаже спортивных препаратов. Хочется верить, что сотрудники ГНК взяли эту информацию на заметку. А совсем недавно ему через третьих людей передали его записки, оставленные в камере. Он передал их в редакцию. В сокращенном виде мы публикуем окончание заметок.

Начало в № 18

Вернулся следователь. Поздоровался. Оказалось — очная ставка. С кем? Как это будет? Мне даже это интересно. Он садится за стол с перекошенными выдвижными ящиками, туго набитыми бумагами, какими-то папками. (Папки и в коробках на полу. Полки тоже тяжко заставлены бумагами и папками, а в них — бумагах, папках — люди и их судьбы... Эти же бумаги валяются на полу в туалете, и ею пользуются, оказывается, для естественных нужд...) Я внимательно слежу за ним. Он чувствует себя от моего взгляда неловко и принимает значительный вид.

Руки у него небольшие, пухлые, но подвижные. На безымянном пальце золотое кольцо — маленькое, ажурное и приятное. Сколько ему лет? Он еще молод, но по всему видно — само(често)любив и раним, причем малый дошлый и не дурак: будет рыть и копать, как ему прикажут, пока что-то не нароет и не придумает, ибо долг свой он, как многие здесь (и там), понимает не как служению миру, людям и Господу, что и составляет покой и радость, наше душевное здоровье. Нет, он — суть своего «племени», в котором свои местные представления о том, что хорошо и что плохо...

Я смотрю на него и думаю: что же для него сегодня хорошо? (А для меня, куда ни кинь, везде, очевидно, плохо.) Опер, как только явился следователь, совсем забыл обо мне и не отрывался от игры: он нашел себя — счастливый человек... Следователь наконец обустроился, раздул ноздри и сказал: — Игорь Владимирович! Очная ставка будет проходить у вас с подозреваемым Г.

Я улыбнулся. — Сейчас подойдет ваш адвокат, — уточнил он на всякий случай, сбитый моей улыбкой. Говоря, он что-то настраивал в компьютере, водил и щелкал мышкой. Компьютер был старый и неловкий, где-то в утробе его что-то завывало и вздыхало.

Входит друг мой со своим адвокатом. Мы давно не виделись. Но друг мой насторожен. Или напуган? Ему в первые часы нашего задержания и ареста пришлось туго — выбивались свидетельские показания против меня... Мы поприветствовали друг друга.

Друг мой нервничает: нервозность его выдают вздрагивающие руки, красное лицо да набрякшие от прилива крови к голове глаза. Следователь просит их садиться поодаль от меня — так, замечает, положено. Я не верю в это «положено» и знаю: блажь. Я зэк, вина которого еще не доказана, но уже оболганный, ошельмованный, вроде прокаженного — вот и получи еще один удар по самолюбию: нельзя вместе. На шее у меня, как у прокаженного в Средневековье, нет только колокольчика — ботала, возвещающего о приближении, зато есть наручники, которые и делают меня изгоем и «бандерлогом». Ничего. Я не в обиде. Посижу в сторонке.

Приходит мой адвокат. Она много лет проработала следователем в прокуратуре. Ее быстрый взгляд оценивает, как я себя чувствую, не упал ли духом. Жив. Улыбаюсь. Она отдышалась. Перекинулась парой ничего не значащих слов со следователем.

Начали. (Следователю невтерпеж — дела и долг зовут.) Он, отрываясь от компьютера, порой переводит на друга тот взгляд, который должен проникать до самого дна его души, потом опять взгляд на монитор. Задает вопросы как заведенный, не повышая голоса, и все одно и то же. Но друг мой теряется от обычных вопросов... Друг мой порой явно завирался (не в мою пользу; так настроил следователь, с угрозой намекая на допросах, что могут возникнуть проблемы с прокуратурой, то есть существует возможность и ему оказаться в СИЗО). Я холодно и презрительно улыбался, почти без труда парируя вопросы и возражения.

Следователь тогда наваливался на друга. Он, постукивая по клавишам, опирался и оперировал прослушкой, задавал вопросы: то наводящие, то в лоб, то какими-то кругами, с реминисценциями, со скидками — особыми прыжками, какие делают зайцы, чтобы сбить с толку, пытаясь подвести друга к своей цели. Он хочет услышать: я торговал препаратами, возил их для этого из-за границы.

Он, покраснев еще более, чем мой друг, цепляется к словам, поворачивает их так, что, например, простая передача денег (друг попросил купить в аптеке омнадрен — сам был на работе) выглядит, будто я на этом пытался заработать. Это было так глупо, что адвокаты не сдержали улыбок. Это и сам следователь почувствовал. Но друг мой едва выпутался. Следователь — вопрос мне: где приобретались препараты? Мой ответ: часть поступала из спортивной федерации; какие-то приобретались по Интернету; какие-то — в аптеках; привозили и из-за границы — там они не ограничены (как, оказывается, у нас, что противоречит международным нормам права); а где-то перезанимали друг у друга — курс нельзя прерывать; но бывает, что либо препаратов, либо денег на них нет, вот и перезанимаем, перехватываем — крутимся как можем.

Друг мой подтвердил это. Следователь засопел, набивая на клавишах вопросы-ответы.

Окончание в следующем номере.

Метки:
baikalpress_id:  42 774