На допросе

От редакции. Мы уже публиковали записки Игоря Черкесова, нашего коллеги-журналиста, волею судеб попавшего за решетку. Тогда в редакцию поступило немало откликов на заметки нашего коллеги. Если помнят читатели, повестовование тогда обрывалось на середине. Игоря неожиданно выпустили из СИЗО, и часть записок осталась в камере. После этого Игорь дважды давал интервью нашей газете, в том числе рассказал о работе черных дилеров по продаже спортивных препаратов. Хочется верить, что сотрудники ГНК взяли эту информацию на заметку. А совсем недавно ему через третьих людей передали его записки, оставленные в камере. Он передал их в редакцию. В сокращенном виде мы публикуем окончание заметок. Напомним: мы оставили нашего героя в коридорах ГНК, когда он ожидал допроса.

Сижу в тишине на железном стуле с ободранным на спинке и подлокотниках дерматином, слушая, с одной стороны, как за окном справа идет обычная, независимая от меня жизнь: проходят машины, истово сигналят, воробей, очумев от весны, чирикает на карнизе, доносятся чьи-то голоса; с другой — прислушиваюсь к тому, что происходит внутри этого мрачного места, называемого отделом ГНК.

За дверью с приклеенным на ней форматным листом и надписью «Курить строго запрещается. Конвой за себя не отвечает» — рабочая суета «невротиков»: кто-то приходит, кто-то уходит, раздается женский смех, кто-то что-то у кого-то спрашивает...

Потом я от скуки, упершись ногами в решетку, а спиной в стену, выгнул угол решетки (каждый раз на этапах за 8 месяцев я выгибал решетки в других «стаканах», пока меня не перестали туда сажать). В обед опер заводит меня в кабинет к следователю. А он, следователь, суетясь, опять куда-то исчез.

Опер, предложив мне сесть, пристроился на стуле в сторонке и достал телефон. Вижу: быстро и ловко находит какую-то игру, увлекаясь ей. Опер забыл обо мне.

Сажусь ближе к окну. Оглядываюсь. На столе у следователя более-менее какой-то порядок. За столом на стене в рамке — грамота от мэра города. Визитки на столе. Среди трех визиток вижу: Восточно-Сибирская транспортная прокуратура Российской Федерации. И дальше знакомая фамилия прокурора...

О, старые друзья! Не хватает только визитки судьи. Так круг бы замкнулся, соединив в себе все линии, из которых и складывается эта триада: следователь, прокурор и судья — символы моей нынешней безысходности, в которой я задыхаюсь, как в душной, бесприютной камере, но вида не подаю, чтобы не доставить им удовольствия.

В этой триаде, точно в бермудском треугольнике, тонули и пропадали не такие «корабли». За месяцы, проведенные в тюрьме, я это видел. Но я изо всех сил огрызаюсь, улыбаюсь и пишу в камере о том, что переживаю, вижу, чувствую, вызывая беспокойство не только режима, сокамерников, но и следствия (кто-то ведь и доносит).

Все немного удивлены: что может писать этот спортсмен, напоминая с ручкой в руке какого-то медведя? В первый месяц я стыдился этого. А потом ничего — притерпелся и стал писать не только без оглядки на всех, кроме своей души и Бога, но и худо-бедно делиться с сокамерниками, чтобы не думали ничего лишнего. Зэки в свою очередь начали делиться со мной своими думами, чувствами и проблемами. Эти мысли и чувства — не только моя боль и безысходность, но и в какой-то мере общие, всех, с кем я был вынужден, помимо мыслей и чувств, еще делить камеры, этапы и пайку.

Продолжение в следующем номере.

Загрузка...