На этапе

От редакции. Месяц назад мы уже публиковали записки нашего коллеги — журналиста, волею судьбы попавшего за решетку. Его мысли о той ситуации, в которой он оказался, его опыт того, как выдержать испытания, которые могут выпасть на долю каждого, не оставили наших читателей равнодушными. В редакцию поступило немало откликов на заметки нашего коллеги. Сегодня мы публикуем продолжение этих заметок. Даже, скорее, не продолжение, а просто иной взгляд на те же события. Это разрез тюремной жизни глазами очевидца. И не дай Бог увидеть этот разрез собственными глазами!..

Окончание. Начало в №№ 47, 48

Я хорошо помнил свой первый допрос — здесь, в этих кабинетах. Следователь был высокий, узкоплечий, с брюшком, сползающим к штанам, как фартук, в грязных туфлях, которые смущали меня (я никогда не доверял людям с грязной обувью), да неприятный запах изо рта заставлял меня соблюдать дистанцию.

Он вдруг заговорил зачем-то о святости и важности своей работы, пытаясь этим как бы уязвить меня: вот, мол, поймали тебя, опасного преступника, раскрыли банду, состоящую из спортсменов, жен и их детей... Но разговор не получился. Этот запах и туфли раздражали меня. А он сидел на стуле как-то боком, откинувшись на спинку, выставив из-под стола эти грязные туфли, да поигрывал в руках автомобильными ключами, как неким богатством, что ли.

Говорил он о святости неубедительно и плохо. Но все это было так иронично и снисходительно по отношению ко мне, тогда еще подозреваемому, задержанному, что я не то чтобы не заметил сразу (трудно было бы и не заметить), а как-то не понял, не поддалось быстрому определению. Это — поза, речь, слова в таком виде и свете — от недалекого ума в человеке. Попросту сказать, он был, скорее всего, глуп, такое бывает с людьми...

Он мне, конечно, тоже не верил — сидели друг против друга, разделенные столом, как пропастью... Зачем он вызвал меня на этот разговор? Что он хотел от него? А я как только понял, что он глуп, тотчас и успокоился — не задевало: ни ухмылка его, ни речь его... Но все-таки что же ему давало ощущение собственной значимости и веса? Что же его так возвышало в собственных глазах? Наручники на моих запястьях? Документы (книжечка) оперативника? А может, в нем была мной непонятая гордость своей работой и профессией? Но они ее, работу, давно дискредитировали. Ни для кого, кроме самих органов, не секрет: не просто крышуют — у некоторых есть свои точки «дури», чтобы потом вот так, откинувшись на стуле, поигрывать ключами... Что ж это за гордость такая? Чем его работа отличается от какой-либо иной?

Я глядел на него, как он говорил, не веря ему, не понимая его, не понимая и себя. Неужели такая мелочь — дурной запах изо рта и грязные туфли — вызывали резкое неприятие его? Обида, которая, может быть, и была? Нет, что-то большее, как если бы он, а не следователь еще, и прокурор, и судья, обманул меня где-то и в чем-то (все в эти первые часы ареста сосредоточилось на нем: вся моя боль, непонимание, недоумение). Этот всеобщий обман еще будет — следователя, прокурора, судьи. Только тогда, обжегшись, и обварившись, и опалив себя, я понял его. Просто предчувствие его было, и оно не подвело меня.

Вот что я понял (вынес) позже: хотя зэк в массе своей незрел, несмел и неоснователен, до коварности порой хитер, но он манипулятор и агрессивен до психопатичности, и мазосадист, и зубы только в тюрьме начинает чистить (да ведь чистит!) — все зависит от обстоятельств, ситуации и личного вдохновения. Вот он такой. И ждешь от него, зэка, попав в тюрьму, подлого, плохого, а в нем вдруг открываются черты, которые лучше его (зэк вообще стал по «количеству и качеству» другой, что-то изменилось в этой системе). Опер, следователь и прокурор, напротив, являются в том виде, какого от них никак не ожидаешь: на какие только ложь, хитрость и обман они не идут ради денег, амбиций, наград и поощрений!.. Но этого я тогда не знал еще, разве только догадывался, но вот ощущение этого обмана было. А сейчас я снова здесь, в этих коридорах, и жду очередного допроса. Прошу завести меня в туалет. Конвой вздыхает — приходится расщелкнуть наручники и ждать меня за дверью. Но и отказать нельзя.

А в туалет страшно зайти — такое ощущение, что в нем кто-то будто нарочно, усмехнувшись, набедокурил: набросал, налил, оторвал... Раковина для рук висит почему-то криво: то ли сантехник обошелся дешево, то ли был пьян. На полу в углу в кучу свалены какие-то официальные бумаги. «Прицел» у господ в погонах, ей-ей, сбит — попадают в унитаз плохо... Бумаги в туалете, конечно, нет. А как? Недоуменно оглядываюсь. Вот как: в забитых урнах вместо туалетной бумаги скомканные газеты и форматная А4, «Снежинка». О! Это надо уметь — ею воспользоваться и выйти чистым.

В туалете приходится быть осторожным: как бы в этой грязи не попасть впросак. Следователя еще нет. После туалета меня садят в «стакан» с решеткой, наручники на этот раз сняли. А когда первый раз привезли, задержав, забывали? Кто-то подсказал забыть? (Три дня тогда в наручниках без еды и воды. А ниче — вытерпели!) Рядом, в соседнем «стакане», сидит парень-студент — взяли со спичечным коробком анаши. Сутки без еды, хочет курить. У меня ничего нет. Он печально вздыхает...

Где-то в кабинете его брат-двойник. Опера и следователь запугали парня, требуя подписать то, что им выгодно сейчас. Но он сообразил, отказался. Тогда ему сказали: «Поедешь в СИЗО, там проведут «инструментом» по заднице — не так запоешь, подпишешь еще и 105-ю, «Убийство». Он весь поник. Переживает за брата. Говорит: «Его бы отпустили. Двоих-то зачем закрывать?» Я ему сказал: «Жди адвоката. А их пошли туда, куда Макар телят не гонял! Говори все как есть, ничего не бери лишнего. В посулы не верь. Не один ты на этом попался». Разговорились.

Курит косяк давно. Ничем другим больше не баловался. Мать — врач-гинеколог, работает на Горького, известный специалист. Отец ученый, сейчас своя фирма... Жалеет автомобиль, который купил два месяца назад (я знаю это чувство: вместо чего-то важного думаешь в такие минуты порой о чем-то несущественном; кто-то жалеет порванный на шмоне пуховик, кто-то — автомобиль): весь его побили, когда задерживали, — выскочили с разных сторон у заправки, куда он подъехал по просьбе «знакомого» (так он выразился), налетели с оружием, с монтажками; играли в крутых ребят, копов, каких, вероятно, насмотрелись в фильмах; шмальнули из пистолета, пробили пулей кузов; кто-то — монтажкой по стеклу и боковине... Я думаю: кроме самой работы — задержание подозреваемого — была возможность покуражиться, показать себя. Покуражились и показали себя, да еще на погляд зрителей, возбуждающих их, не думая о том, что пуля-дура могла попасть в случайного обозревателя и свидетеля. Зато какой боевой задор, какой дух товарищества и огонек в глазах!

Я — в шутку:

— В штаны-то не наложил, когда брали?

— Не успел, — говорит он, усмехнувшись.

Можно и пошутить. Нужно выпускать воздух — смех освобождает от глупости и боли, а страхи наши становятся маленькими. У тебя как бы (стоит пошутить, улыбнуться) вырастают крылья и свежеет взгляд. Улыбка — это как бы проблеск свободы в душе. Она снимает напряжение. Никак нельзя в нашем положении без смеха и шутки. Я это уже знаю. Они помогали мне в трудные минуты и говорили о скрытых запасах моих сил, которые уже и не подозревал в себе, о готовности выдержать, сражаться и победить. Так я ощущал улыбку в себе. Предмет шутки (арест, опера, санкции) — это своего рода тест, качество твоей реакции на то, что происходит. Все связанное со мной казалось нелепым и вызывало во мне иронию и горькую улыбку. Я видел, как улыбка, порой случайная, осветляла застывшее в угрюмости и тоске лицо того или иного зэка. Главное — улыбнуться, преодолев себя! Улыбнуться, чтобы перестать беспокоиться и бояться...

Словарик тюремных терминов

1. Трамвай — место, где спит и большей частью находится определенная публика, в отличие от блатных или заблатовавших. На 4 шконках, стоящих впритык друг к другу, может находиться до 10, а то и больше человек 2. Дубачка — дежурная 3. Робот — дверь 4. Продол — коридор 5. Бура — карточная игра 6. Тонна — 1000 приседаний 7. Фраер — заблатовавший мужик 8. Порчак — фраер, который перестал уже быть фраером, но еще не стал блатарем 9. С криком — шумно, с разбоем, с применением силы 10. Фуфлыжник — в чем-то провинившийся, но не ставший «петухом» 11. Кабуры — отверстия в стене 12. Мальки — письма

Метки:
baikalpress_id:  42 576