На этапе

От редакции Месяц назад мы уже публиковали записки нашего коллеги-журналиста, волею судьбы попавшего за решетку. Его мысли о той ситуации, в которой он оказался, его опыт того, как выдержать испытания, которые могут выпасть на долю каждого, не оставили наших читателей равнодушными. В редакцию поступило немало откликов на заметки нашего коллеги. Сегодня мы публикуем продолжение этих заметок. Даже, скорее, не продолжение, а просто иной взгляд на те же события. Это разрез тюремной жизни глазами очевидца. И не дай Бог увидеть этот разрез собственными глазами!..

Так прошло часа три. Наконец выводят и ставят в очередь к врачу: нет ли синяков и ссадин? Это, конечно, формальность: если вас изобьют на этапе где-нибудь в отделе или в камере — все равно отпишутся те и эти, вы ничего не докажете, коли у вас нет сильной поддержки и связей на воле; еще год назад в камерах были пытки чуть ли не в открытую (знали следователи, прокуроры, да незримо поощряли; знали и убитые горем родные, да что они могли?), любимым орудием в камерах были провода под током (по вечерам, после проверки и этапов, начинал мигать свет в камерах — то тускнел, то вспыхивал как бы ярче: подключались провода, и начинались пытки), а еще — кипятильники либо даже такой нехитрый инструмент, как нитка со спичкой, которая в умелых руках превращалась в изощренную экзекуцию: на теле от правильного удара оставались кровавые рубцы. Презумпция невиновности? Права человека? Это кто спросил? Не надо.

Такие вопросы нервируют и раздражают следствие и прокуратуру. А вам, тому, кто, слава Богу, не попадал в подобную ситуацию, все это будет трудно понять, как бы вы ни старались, но и не дай Бог пережить ее! Навряд ли вам и ответят что-нибудь. Скорее всего, ничего не ответят, сославшись на тайну следствия. А если и сочтут нужным ответить, то по-книжному, как если бы вы открыли УК и прочли сами. Так отвечали моей маме: горе ее никого не трогало, с ней даже для приличия в первые месяцы не разговаривали, а то и начнут вдруг стращать, пугать, доказывая ей, какой я, сукин сын, опасный преступник, дорога которому одна — в тюрьму и лагерь...

С каждым месяцем вина моя усугублялась, хотя никаких фактов на этот счет не было, да это и опять было не важно, меня никуда не вывозили, никто меня не допрашивал (вот, повторюсь, наконец-то везут куда-то!). Ко мне, впрочем, заходили разика два: я подписывал какие-то бумажки, уведомляющие меня... Части в моих статьях обрастали, наливались, отяжелялись, но нового ничего не было. Я просто сидел в переполненной зэками камере и чего-то ждал. А ведь как еще бывает: человек «заезжает» по одной статье и части, и через полгода, глядь-поглядь, статья добавляется и части усиливаются, перебиваются. Все может быть (так и будет со мной). Но я тогда, как, впрочем, и сейчас, еще плохо понимал, что меня ждет впереди. Как развернется мое дело? Этого никто не мог мне сказать.

Женщина-врач с завитушками на голове, с лаком на ногтях, кое-где облупившимся, мерзнувшая в белом халате (в кабинете холодно, а на продоле — чуть ли не пар изо рта), скучно спросила, заглядывая в список: «Жалобы есть?» Боже упаси! Ничего нет. Жаловаться на болезнь и впрямь нет смысла. Только в редких случаях, когда вы близки, может быть, к обмороку, вас снимут с этапа.

Врач в тюрьме — суть той же системы, что и следователь, конвойный, опер либо обычный дежурный-дубак, повязанные ей, как клятвой, в которой главный принцип: зэк — виновен или нет, подсудимый или осужденный — должен страдать.

Этот принцип явился не сейчас. Он был во времена «зэков» Шаламова и Солженицына. Он только модифицировался. Мы и страдаем. Мы, грешники, отщепенцы, зэки, едем на этап голодными (впрочем, конечно, не все: у кого есть возможность — берут с собой, было бы что взять), особенно после трех часов в боксе, продрогшие, с кашлем, температурой — неважно: система нас ждет...

Второй шмон; ничего не забрали. Везде есть люди; тут, в тюрьме, тоже: старлей нарочно не обратил внимание на письма и прочие «мелочи». Выводят. Вдруг — резко молодой конвойный, сержант, срывая голос на гласной: — Остановились! Лицом к стене! По продолу с руками в наручниках высоко за спиной, с головой вниз, чуть ли не бегом проводят душегуба и насильника Протасова; у него был побег из временного изолятора, вину за который возлагали на всех, кроме себя, да и здесь система не увидела своей вины — пострадали, как всегда, «сошки и мошки».

А вина у всех глубже, чем побег его, но речь сейчас не об этом... Забирают меня спецэтапом. Это хорошо — не автозэком. Автозэк — черный ворон, воронок — это странное сооружение на колесах, называемое автомобилем, с металлической будкой, в которой зимой холоднее, чем на улице, а летом в ней теряют сознание от духоты и жары. Я жил за границей: там животных на убой возят комфортнее. Да Бог с ними! Я сегодня — пан-король: везут меня в легковом автомобиле (хоть и в наручниках).

Смотрю в окно на город: как он там без нас? А никак — отстранен: живет и не замечает нашей судьбы. Вам пока не понять этого чувства зэка — невольного отчуждения, обиды на вас и судьбу: все в нем как-то разделилось и отсоединилось, но я не поддаюсь и не верю этому чувству.

Девушка стоит. Хорошая девушка (а у нас — только злые дубачки: им и улыбаться зэкам «по уставу» не положено). Мужик с сумкой через плечо, подворачивая носки внутрь, будто гусак, торопится куда-то. Утро с морозцем. Солнце работает, да сил еще не набралось, утренник давит, слепой ветерок подхватывает оттаявшие бумаги, сор какой-то... Нет, не улыбается наш народ; то ли радость, счастье привык прятать, скрывать, то ли нет его у нас... А я, зэк, дурак, еду, улыбаясь, радуясь этому утру и солнцу. Везут в отдел ГНК (ул. Сухэ-Батора).

Приехали. Поднялись на четвертый этаж. Внутри так мрачно, неуютно и грязно, что берет оторопь (особенно того, вероятно, кто попадает сюда впервые): почему такая бесхозность во всем? Полы в отделе затертые. Обои кое-где висят клоками. Пепельницы из-под консервных банок в коридоре и на столах переполнены окурками и пахнут черт знает как.

На столах в кабинетах, куда б я ни заглянул случайно, беспорядок; это свойственно людям суетливым, внутренне неорганизованным, какими не должны быть люди в погонах... У нас, зэков, «нехристей», более несчастное положение, чем у каждого из вас, тюрьму мы не любим всей душой и сердцем, хоть и беда наша не в ней, а в тех, кто определил нас в нее, мы в тюрьме гости — кто в лагерь уйдет, кто на поселение, а кто и на волю, но в «хате» у нас порядок и чистота, каким позавидует тороватая хозяйка. Стоим в коридоре.

Сопровождавший меня майор пошел узнать: когда примет следователь? Мимо прошел опер, не поздоровавшись: я его помнил. Их, оперов, дознавателей, еще каких-то личностей, было много в первые часы ареста моего, но этот почему-то проявил ко мне особый интерес, может быть, от скуки: был выходной...

Продолжение в следующем номере.

Словарик тюремных терминов

1. Трамвай — место, где спит и большей частью находится определенная публика, в отличие от блатных или заблатовавших. На 4 шконках, стоящих впритык друг к другу, может находиться до 10, а то и больше человек 2. Дубачка — дежурная 3. Робот — дверь 4. Продол — коридор 5. Бура — карточная игра 6. Тонна — 1000 приседаний 7. Фраер — заблатовавший мужик 8. Порчак — фраер, который перестал уже быть фраером, но еще не стал блатарем 9. С криком — шумно, с разбоем, с применением силы 10. Фуфлыжник — в чем-то провинившийся, но не ставший «петухом» 11. Кабуры — отверстия в стене 12. Мальки — письма

Метки:
baikalpress_id:  42 562