На этапе

От редакции Месяц назад мы уже публиковали записки нашего коллеги-журналиста, волею судеб попавшего за решетку. Его мысли о той ситуации, в которой он оказался, его опыт того, как выдержать испытания, которые могут выпасть на долю каждого, не оставили наших читателей равнодушными. В редакцию поступило немало откликов на заметки нашего коллеги. Сегодня мы публикуем продолжение этих заметок. Даже, скорее, не продолжение, а просто иной взгляд на те же события. Это — разрез тюремной жизни глазами очевидца. И не дай бог увидеть этот разрез собственными глазами!..

В четыре утра (все спят кто как, из трамвая доносится чей-то переливчатый храп) сонная дубачка через кормушку в роботе оглашает список на этап. Я в списке. (Наконец-то! Хоть куда-то везут!) Кроме меня еще двое — столовой и обиженный, который спит в углу на полу. Я расписался за всех. Толкнул храпящего. Тот испуганно открыл глаза и перевернулся на бок. Начинаю собираться.

Выпил кофе и сделал зарядку (для зарядки — пятилитровые бутылки с водой и ручками из тряпок; набитая старыми, кое-где без страниц, книгами сумка; шконки, между которыми отжимаешься, как на брусьях). Собрал пакет на этап (лучше всего жесткий пакет — в нем не мнутся бумаги, он крепче, не рвется; такой пакет является у зэков предметом торга и обмена). В нем у меня заметки для адвоката и журналистов, письма ребят на волю (даст Бог, пронесу), старая газета, чтобы сидеть на ней в боксе; яблоко, гематоген...

Побрился и помазался After shave. Немного дезодоранта на тело (хоть так прибить тюремный аромат; женка моя дважды перестирывала мои вещи, которые я передал ей как-то на этапе, — так они пахли, так впитали в себя этот какой-то крысиный, подвальный дух). Слышим — выводят. Хлопают с грохотом на продоле робота. Дежурный по этапу (по голосу узнаю вечно страдающего по утрам с похмелья капитана) беззлобно кричит кому-то: «Побыстрее можешь?» Это соседняя камера. Там кто-то замешкался спросонок. Мы наготове, хоть столовой, как лошадь, спит чуть ли не стоя (играли в буру, он проигрался и приседал уже за полночь тонну — ноги до сих пор у него дрожат).

Заскрежетал ключ в нашем роботе. Капитан с осоловелыми еще глазами приоткрыл дверь. По карточкам в руке вызвал нас. Ну, пошли. Механизм заработал. Шмон. Письма при мне. Тот же вонючий, прокуренный бокс, бывшие царские конюшни, переделанные для нас: государство позаботилось. Тот же базар зэков вокруг — сплетни, претензии друг к другу, возгласы... Во всем этом особая манера говорить, жесты, усмешки и смех, похожий на ржач, которые постепенно перенимают новички в тюрьме. Но блатная феня и распальцовка не главное. Умение вовремя и остро ответить, подцепить словом, не съехать — вот что ценится в базаре, который приправлен, как перцем, особой лексикой и жестом. Публика разнообразная. Есть как бы блатные, люди, жулики, уркаганы, и есть мужики, фраера, лохи, черти...

Вторые подделываются под первых, а бывает наоборот: криминальный авторитет входит и живет мужиком, но это от лукавого — вес и слово его среди зэков имеет, конечно, более сильное значение, чем слово какого-нибудь тщедушного порчака.

Есть мужики и есть битые фраера, стоящие как бы на границе мужика и урки. И есть спортики, как я, которых все знают и многие считают блатными. А особняком, на нижней ступени, самые бесправные и униженные, каста неприкасаемых — «петухи». В боксе гул голосов, перебиваемый порой там и сям кашлем: в тюрьме постоянно кто-нибудь болеет, здоровье у многих ни к черту (в камерах сыро и холодно).

Выделяется в этой публике худой, в чем только душа держится, малый (как он оказался в первом боксе, непонятно; сюда чаще попадают с «белого» корпуса, т. е. зэки тертые, зубатые...). — Статья-то, сынок, какая? — спрашивает кто-нибудь, выцепив малого взглядом. Малый затравленно смотрит и говорит: — Сто пятьдесят восьмая. — С криком? Раздается смешок.

Малый, и без того растерянный, совсем теряется. Взгляд его, как у прибылого волчонка, становится еще более затравленным. Но поговорить с таким любят: бывалому зэку — матерому — нравится наивность, беззащитность, над которой можно потешиться (глядишь, такой вот малый, с другой стороны, месяца через три, много полгода, обтешется, осмотрится и начнет покусывать других, если, конечно, выдержит тюремные нравы и не угонят).

На параше сверху орут. Там через кабуры, поднявшись на стенку, отделяющую парашу, переговариваются и передают мальки в соседний бокс. Тот — еще дальше, если есть необходимость. Так до девятого, где обычно закрывают назначенных на этап «телок». Зэки испокон веков переписываются с зэчками. Это одно из любимых тюремных развлечений. Но бывает, что и в тюрьме рождается настоящая любовь, которой зэки завидуют и не верят.

Зэки вообще любят переписываться. Ночи уходят на это. Есть свой набор фраз, приветствий, знаков, символов. Непросто другим, не бывшим здесь, конечно, понять эти письма-мальки. Письма передают в камеры «хозбыки», более свободные в передвижении в сравнении с другими зэками, по супроводам — так называемой дороге — на этапах, как сейчас. (Через три месяца, впрочем, кабуры заделали. Надолго ли?) Дым коромыслом.

(Вот бы где пригодилась мне повязка для тубиков, да зэки не поймут — я ведь не тубик с открытой формой туберкулеза, когда ходят с повязками на лице). Сижу терплю. От дыма болят, слезятся, опухают глаза. Голова гудит от голосов...

Продолжение в следующем номере.

Словарик тюремных терминов

1. Трамвай — место, где спит и большей частью находится определенная публика, в отличие от блатных или заблатовавших. На 4 шконках, стоящих впритык друг к другу, может находиться до 10, а то и больше человек. 2. Дубачка — дежурная 3. Робот — дверь 4. Продол — коридор 5. Бура — карточная игра 6. Тонна — 1000 приседаний 7. Фраер — заблатовавший мужик 8. Порчак — фраер, который перестал уже быть фраером, но еще не стал блатарем 9. С криком — шумно, с разбоем, с применением силы 10. Фуфлыжник — в чем-то провинившийся, но не ставший «петухом» 11. Кабуры — отверстия в стене 12. Мальки — письма

Метки:
Загрузка...