По следам атамана Донского

С тех пор как восставшие сожгли село Тымырей, оно медленно, но верно исчезает

До местечка Тымырей, что в Боханском районе, мы добрались со второй попытки. Дожди превратили разбитую лесовозами дорогу в пластилин. Но даже когда подсохло, около километра пришлось идти пешком — машина цеплялась брюхом об засохшие глинистые волны. Крохотная — не больше 20 дворов — деревенька привольно раскинулась на пригорках, демонстрируя то черные развалины домов со шлепающим на ветру полиэтиленом в окнах, то желтую крохотную школу для семи тымырейских учеников. И трудно поверить, что когда-то большое село о двух церквах было центром здешней жизни, а некогда густой лес сразу за околицей скрывал от советской власти мятежных крестьян и офицеров под предводительством атамана Донского.

Церкви больше нет

Мы, собственно, приехали в Тымырей узнать о состоянии местной деревянной церкви, которая значится в списке памятников истории и архитектуры. Ничего другого мы о деревне не знали — медвежий бездорожный угол, хоть и не слишком далеко расположенный от райцентра. Поэтому и были удивлены странным, нерациональным, разбросанным расположением домов.

Оказалось, что ныне крошечный Тымырей когда-то господствовал среди других деревень большущим селом, дворов в триста. Отсюда и широта, и простор расположения нынешних домишек — когда-то все было застроено плотно, густо, от большой дороги на Бохан и до самого леса. На ручье, которого теперь нет и в помине, стояли мельницы. И церковь была здесь знатная, фигурная. Причем стояла старая, а построили еще и новую. Вот такое большое село было когда-то Тымырей. Так и называлось — Большой Тымырей.

Увы, от церквей — и от одной, и от второй — следа не осталось никакого. Даже удивительно. Обычно если уж бревен не оставляют несознательные расхитители исторического наследия, то хотя бы фундамент, хотя бы что-то от фундамента застревает в земле. Но в Тымырее церкви свели подчистую. Одна была переоборудована в клуб, к ней пристроили кинобудку, крутили кино. Потом исчез и клуб. Захоронение под старой церковью, в ограде которой хоронили богатых жителей, вскопали, разровняли — в общем, оно утеряно. И всей старины-то здесь сегодня — школа, в которой учиться уже нельзя, — стена вот-вот обрушится.

А ведь селиться здесь стали еще в семнадцатом веке. Как так получилось?

— Ничего старинного и правда у нас нет. Потому что горела деревня основательно несколько раз. Выжигали ее в период Гражданской войны, — снисходительно объясняли нам местные жители.

События Гражданской войны подорвали благополучие большого села, и Тымырей стал исчезать, таять. Жители покидали его, не имея возможности отстроиться заново. Он становился все меньше и меньше, пока не дошел до сегодняшнего своего состояния в 20 дворов.

Школу родители построили сами

— А сейчас совсем ничего тут нет. Даже связи. Поставили телефон-автомат по программе, так он с тех пор и не работает. Никогда и не работал. И с питьевой водой проблемы — скважину продали во время перестройки. О нас вообще забыли, — рассказывает Елена Середкина, учительница местной школы, она же ее директор.

— Ну как же ничего? А школа? Школа ведь есть?..

— Школу родители сами построили.

Родители построили школу, когда повело стену старого школьного здания и учиться стало небезопасно. Старую школу возвели в 1910 году возле церкви — как церковно-приходскую. Отцы нынешних стариков учились в ней. После того как советская власть упразднила религию, школу передвинули (как говорят в деревне — перекатили) на пригорок подальше от церкви, и она стала обычной советской школой.

Пару лет назад начали поговаривать, что крохотную тымырейскую школку ждет современная печальная судьба сотен таких же маленьких учебных заведений: ее закроют. Народ не согласился с такой возможностью, закидал письмами чиновников. Родители, не желая отпускать своих младших детей в интернат, где обучаются старшие, сами отстроили крошечное здание в два окна.

— Они не захотели, чтобы малыши учились в интернате в соседнем селе Казачьем. А то знаете, как бывает: уедут ребятишки на неделю на школьном автобусе, а обратно — через неделю, на выходные — девятнадцать километров идут пешком.

Унтер-офицер Донской

Казачье, Логанова, Тымырей, Донская и другие — исторически русские поселения. В Тымырее вы не найдете бурят, хотя название у деревни бурятское. В Логаново живут бурятские семьи, но пришлые.

— А что значит «тымырей»? Почему деревня так называется?

— Говорят, буряты когда-то так назвали. «Тымыр» вроде по-бурятски означает «железо». Но точно никто уже не знает. Надо было вам лет семь назад приехать, когда старики были живы, — сетует старожилка Тымырея Нина Дмитриевна.

Этот угол Усть-Ордынского Бурятского округа заселяли казаки, видимо донцы. А иначе откуда бы — Казачья, Донская? У этих сел на всех, по существу, одна история, которая соединила их в годы Гражданской войны. И до сих пор давнишние события служат объединяющим фактором — жители переезжают из одной деревни в другую. Для Тымырея события тех давних лет стали решающими: в годы Гражданской войны казачья банда (или назовем по-другому — белый партизанский отряд подъесаула Дмитрия Донского) жгла деревню за сочувствие к красным и убийство белых. С тех пор деревня не смогла возродиться в прежнем масштабе и солидности.

Крестьянские волнения — партизанское движение против коммунистического режима — охватили в 20-м году всю Сибирь. Крестьяне были недовольны продразверсткoй и мобилизациями в Красную армию. Недовольные брали железные печи и уходили в тайгу партизанить. В октябре 1920 года началось восстание, где участвовали унтер-офицеры, подлежавшие красной мобилизации. В восстании принимал участие, руководил им на территории Боханского района (в то время это был Балаганский уезд) дослужившийся до унтер-офицера Дмитрий Донской.

— Он был уроженцем деревни Донской, это недалеко от нас. И со своим отрядом по всему району разъезжал. А в нашем лесу у него был лагерь, — рассказывает Нина Дмитриевна.

Она говорит, что когда-то писала под диктовку своего дядьки, воевавшего на противоположной — красной — стороне, воспоминания, касающиеся Донского:

— В деревне Новая Ида, в совхозе «Труженик», учительница истории собирала материал для краеведческого музея. Я тогда училась в седьмом классе. И она попросила меня расспросить дядю и записать его воспоминания. Сейчас я уже мало что помню. Поищите эту тетрадку, там все есть в подробностях.

Забегая вперед, скажу, что мы побывали в Новой Иде, поискали этот краеведческий документ. Увы, совхоза «Труженик» больше не существует и краеведческие экспонаты пропали. В школьном музее, который сейчас заново собирают идинские учителя, следов тетрадей, исписанных Ниной Дмитриевной, мы не обнаружили. Эта страничка тымырейской истории, надо полагать, утеряна.

Остатки лагеря Донского

И все же Нина Дмитриевна забыла не все. Она припоминает эпизоды, рассказанные ей в свое время дядькой, матерью, а также старушками-соседками, которых сейчас уже нет в живых:

— Рассказывали, что был он обычным, небогатым. Землю ему пожаловали за службу — пришел с Первой мировой георгиевским кавалером. Ох, красивый был мужчина! А лихой! Никого не боялся. Зато красные его боялись как огня. И уважали, хоть он был враг. Лет пять держал он эти места.

Местные легенды наделили Донского всеми атрибутами героя. Даже таким банальным: белке в глаз стрелял без промаха. Ездил Донской всегда в бурке. Однажды была за ним погоня, красные стреляли. А он бурку скинул, на коне перевернулся, спрятался за его крупом — и умчался. Красные издалека приметили что-то большое на земле, подумали, что убили атамана. Прискакали — а там всего-то его простреленная бурка.

— Как змей был увертлив! Так о нем жена дяди говорила. А в лесу еще не так давно были землянки — остатки лагеря Донского. Мы, будучи ребятишками, ходили в те места.

Лес возле Тымырея в те времена не торчал сиротливо лоскутьями, как сейчас, вырубленный браконьерами, а простирался до самой Осы. В густой тайге отсиживался отряд Донского. Землянки были добротные, обшитые половинником, в лес была выведена труба. Место было так хорошо замаскировано, что никто не знал о нем, пока землянки не обвалились.

— В царские времена, да и в советское время, в той стороне жгли деготь, известку. Места эти назывались у нас «малиенковские ямки», по фамилии владельцев. Предки моего мужа занимались этим. За «ямками», в глубине, и есть эти самые землянки. Не знаю даже, можно ли сейчас их найти, — повырубили все, лес изменился.

Нина Дмитриевна посоветовала нам поехать в село Казачье и найти там самую старшую старожилку — Клару Леонтьевну Аникину. Клара Леонтьевна давно не живет в Тымырее, но знает больше всех.

И действительно, Клара Леонтьевна рассказала нам много интересного. Ее родительский дом в Тымырее стоял недалеко от леса. В заборе были дырочки — белые из лесу отстреливались. Мать рассказывала ей много чего о белых и красных. О землянках же ходила страшная слава.

Клара Леонтьевна припоминает те места в лесу недобрым словом — ей самой пришлось столкнуться с их страшной историей:

— Корни мыкера мы копали в тех местах (мыкер — сибирское растение семейства горчичных. — Прим. ред.). Использовали его в хозяйстве: парили, он становился розовым, и им, как известкой, белили. И вот в лесу мы землянку нашли полуобвалившуюся. Заглянули — а там юбка и коса толстенная. Узнали останки: у мамы была когда-то подружка — красавица, с огромной косой. Ее бандиты забрали, в лес увезли, да так она и пропала. Замучили ее, убили. Останки уже, конечно, истлели спустя столько лет. И еще про одну женщину знаю, которую по навету родных забрали бандиты, ее тоже потом в этих землянках нашли. Жесткий был человек этот Донской.

Село сожгли из мести

— А за что он Тымырей сжег?

— В банде его человек десять тымырейских ходило. Остальные наши за красных были. Кто-то воевал в красном отряде Балтахинова, а кто-то сочувствовал. Приехали как-то двое тымырейских из лесу на свадьбу. Их стали упрекать: мол, чего это вы бандитствуете по лесам? Они огрызаться стали. Их взяли да и убили. Тогда Донской отомстил — поджег деревню. Причем подожгли, да не уехали. Стояли и ждали, пока догорит, и никого тушить не пускали. Вот так случился первый пожар.

— А второй?

— А второй нечаянный был. Старик, на окраине живший, разжигал углем самовар — и от самовара-то все и началось. А ведь какое добротное село было! После все стали разъезжаться...

Кстати, банда Донского сожгла не только Тымырей, но и соседнее Логаново, где остался после пожара единственный целый дом. Не так давно, спустя девяносто лет после тех событий, его растащили по бревнышкам.

— А что с Донским стало, с его семьей?

— Убили его. Накрыли спящими. Семья его в Каменке жила, дети были. А вы побывайте в Донской, на его родине. Там фамилия сохраняется. Может, кого из родственников и найдете.

Есть и другая версия гибели атамана. По рассказу Нины Дмитриевны, атаман хоть и был лихой рубака да отчаянная голова, но погиб по дурничке.

— Не могли его взять никак. А полюбовница ему голову — чик! — и отрубила. Видать, нажали на нее как следует — пришлось согласиться.

Тело атамана с неделю возили по уезду в фургоне, показывали крестьянам, чтобы не боялись.

Сокровища атамана никто не ищет

Всякая приличная банда после себя должна оставить не только богатое устное народное наследие, но и какие-нибудь сокровища. Конечно, Донской был человек идейный, но все же банда его широко промышляла грабежами. Мы спрашивали у местных жителей, что думают они о сокровищах Донского.

— Да уж тут смотря что найдешь! — усмехается муж Нины Дмитриевны.

— Ага, рядом с этим золотом растяжка, небось, сидит какая-нибудь, — выражает опасения Нина Дмитриевна.

Атаман слыл человеком не только жестким, хитрым, но и весьма предусмотрительным.

— Ну а разве никто у вас тут не пытался искать?

— Ну почему же... Ищут. Вот недавно кто-то копал. Мужик приехал вечером, раскопал яму, да не докопал — ночь настала. А под утро мы пришли, смотрим: яма глубже стала, а мужика нет. Может, нашел чего да быстренько уехал. А еще находили горшок серебряных монет. Давненько уже, правда, это было. Этими деньгами детишки в магазин играли. Тогда ведь серебро ничего не стоило. А еще пахали на горке — у нас ее Подушечкой называют. Так там много мелочи поднимали. Дети на нее в кино ходили.

И хотя сейчас в деревне редко находят монеты, искатели то и дело приезжают сюда, расспрашивают о том, где стояла церковь, интересуются, нет ли в деревне старинных утюгов. Но их здесь уже давно нет.

Война окончательно погубила село

— Но, вы знаете, не сразу село исчезать стало. В 38—39-м годах вроде положение поправилось, было хорошо, — вспоминает Клара Леонтьевна. — Растили хлеб, гречку, конопляное и рыжиковое масло били. А война началась — и все изменения хорошие на нет сошли. Главное — всех мужчин убили. В Тымырее больше всего погибло, по трое-четверо из одной семьи не возвратились.

Это поставило точку в истории Тымырея. Клара Леонтьевна вспоминает, как и сама в войну готовилась к смерти в родной деревне. Для фронта сдавали все, самим есть было нечего.

— И представьте: март 43-го, голод. Мерзлая картошка, и та закончилась. Сидим мы с братом, ничего не евши. Мама на работу голодная ходит — коноплю трепать. Через три дня, когда мама ушла, я говорю братишке: «Давай на двери вырежем сегодняшнее число и напишем, что мы умерли. И все будут знать, что в этот день мы умерли». Но мама раздобыла где-то кулечек муки...

В пятнадцать лет юная Клара сбежала из колхоза — так же, как бежали другие. Подалась на лесосплав на Белую. Сбежала от тяжелого труда на такой же тяжелый и опасный — в шахты. Видела обвал — и не смогла пересилить страх, вернулась в родные места. Но уже не в Тымырей, а в деревню Хинь, что была рядом с Казачьим, — туда перебралась к тому времени ее мать. Но о Тымырее не забыла. Как забудешь, если на тамошнем кладбище весь ее род — под плитами, надписи на которых сделаны на церковнославянском языке. Да и внук ее, окончивший университет, очень интересуется историей родной деревни и просит бабушку, к ее удовольствию и радости, записывать воспоминания.

— Внуку очень интересно. Ну вот и вспоминаю, записываю...

Загрузка...