Сестра Героя и ее внучка

96-летняя Агафья Матвеева ходит молиться к буддийской ступе

Быть привязанным к одному месту всей жизнью, обстоятельствами судьбы кажется многим унизительным и недостойным свободного человека. Большинство стремится передвигаться в поисках лучшей доли, искать и достигать. Но встречаются и сейчас люди спокойные, которые на своем месте вырастают и на нем же находят себе применение. Так живет в улусе Тухум самая старая его жительница, двоюродная сестра Героя Советского Союза Владимира Борсоева, 96-летняя Агафья Матвеева. Живет в ветхом доме, продуваемом всеми ветрами. И ничего не просит от властей — как утверждают родственники, никогда ничего и не просила.

«Девочке учиться ни к чему»

Тухум — обычный бурятский улус, полуживой, крохотный, заметаемый зимними ветрами так, что пройти можно только по единственной улице, более или менее нахоженной. Когда-то в колхозные времена здесь кипела жизнь, вокруг пахали, сеяли, растили скот, засаживали огороды. Но теперь в Тухуме даже воды нет: озерцо предельно обмелело, воду на машинах больше не возят — нет огородов. Никто, конечно, не сеет, не пашет. Только рубят лес — и весь уже поизвели. Источник воды — скважина на задах улуса. К ней гоняют скот, от нее носят воду. Хотя до нее далеко, проваливаешься по колено.

Агафью Матвееву девчонкой привезли в Тухум родители. Перебрались из ближней деревеньки Холбот, которой сейчас нет уже и в помине. И стали трудиться в коммуне. Огромная семья в девять детей не бедствовала благодаря трудолюбию отца и матери. Особенно матери, украинки по национальности, переселенки, которая растила все, что могло вырасти на сибирской земле. Детей учили в школе. И только Агафья — судьба обозначилась над ней — в школу не ходила.

— Отец не пускал. Я к нему: мол, папа, почему я в школу не хожу? Хотела ведь. А он отвечает: «Зачем девочке грамота?» А ведь сестры мои учились, закончили. Одна, Зоя, в Москве живет.

Отец объяснил маленькой Агафье, что главное — уметь свою закорючку поставить, в документе расписаться. Остальное учение — трата времени. Она вырастет, замуж выйдет, станет детей рожать — и все равно будет сидеть дома.

— Вот до сих пор и сижу, — весело отвечает старушка, перемешивая бурятскую речь с русской.

Мы попытались расспросить ее о знаменитом родственнике, Герое Советского Союза комбриге Владимире Борсоеве, которым в бурятском национальном округе очень гордятся. Борсоев родился в Холботе и приходится Агафье Банаевне двоюродным братом — ее отец был братом отцу Борсоева. Родством этим она хоть и гордится, но совсем не кичится. Даже скромно отмежевывается: да, мол, называл сестрой, помогал в детстве.

— Мы вечерами танцевали. А он никогда не ходил танцевать, — вспоминает Агафья Банаевна.

Родители Владимира умерли, когда Агафье было лет пять-шесть. А потом он уехал учиться. В 1945 году Борсоев погиб. Судьба ее сбылась, как и говорил отец: родила Агафья восьмерых детей и была все время на родном месте и при детях. Правда, обещал ей отец дома сидеть, а это никак не выходило — работала его неученая дочка за двух мужиков.

«Работа никак не кончается»

— Ой, мне страшно даже вспомнить, как работали! — голос ее дрожит. И она перебирает весь сельскохозяйственный календарь, доказывая нам, что не было тогда у людей ни минуты роздыху.

— Дояркой работала, в апреле вручную пахала. Двух мужиков перегоняла в работе. В мае с лошадью землю обрабатывала. Сеяли потом. Посев кончается, я в столовой работаю. Потом сеноуборка, косили вручную. Потом хлебоуборка. Потом хлеб молотить нужно. И вот в сентябре, октябре, ноябре снопы таскаем, зерно молотим. А иногда вечером на танцы ходили или песни пели.

Нехитрые развлечения — танцы и пение песен — закончились, когда пошли дети. Поэтому, рассказав земледельческий календарь, она принимается вспоминать своих детей по мере их появления на свет. Работа перемежалась с родами. В тяжелые тридцатые и военные сороковые приходилось ей совсем не сладко с малолетками и младенцами на руках.

— Ребенок в 1932 году родился. Его кормить надо. Грудь большая, с молоком. А нас всех доярками заставляли работать. И что делать? Сама ее опорожню, на землю молоко выплюну — и за работу. Да все женщины так делали. А в 1935-м родился сын, так косила и воду на лошади возила. Третий родился в 1937-м. Тогда комбайны нам привезли, и думали мы, что полегче будет работать. Очень радовались, что руками жать больше не будем. Вот сейчас как-то все непонятно: сколь пашни есть — и все пустая стоит! Что с народом стало? Не сеют...

В сороковом родила Агафья Матвеева четвертого сына. Тогда ее работать в поле не заставили, но собрали тряпичное рванье и принесли починять, а потом на дойку погнали. А в 41-м муж ушел на войну. Она осталась с детьми, беременная и с возом колхозной работы — бесплатно, за трудодни.

— Военное время — ой-е!!! Комбайнов не стало, делись куда-то. И мужчины на фронте. Мы и пахали, и все прочее делали. А зимой 42-го родился еще сын...

И так далее. Она перечисляет, загибает пальцы. В 43-м муж вернулся израненный. Стал ходить на охоту, козлятина всегда к столу была. Бил волков — за это давали сахар.

Родилась девочка, потом еще сыновья... Потом работа в пекарне — и пенсия. На пенсию она «попала», словно это какая-то случайность. Но для нее, которая всю жизнь пахала почище иной лошади, пенсия — действительно странное, случайное событие. Но она не успела даже обрадоваться — внуки пошли.

— Ой-е! Работа никак не кончается! — машет рукой пенсионерка.

Семеро детей уже на пенсии

Правда, в последние годы Агафья Банаевна чувствует себя необыкновенной бездельницей. Ведь ее дети уже сами пенсионеры и растят своих внуков. Парнишки, как называет Матвеева своих пожилых сыновей, выучились — кто в военной академии, кто в институте. И разъехались — кто в Москву, кто в Питер, кто в Улан-Удэ. Кто-то живет в Иркутске.

К матери съезжаются летом, оставляют внучат. Но зимой сидит старушка в хилом домишке, который администрация все собирается ей починить (даже с проверкой приходили, осматривали), да все никак не соберется. Сидит Агафья Матвеева в обществе взрослой внучки Нади, которая ухаживает за бабушкой.

— Один только сын у меня не захотел учиться. Сказал, что будет охотой заниматься, — говорит старушка.

Но сын все-таки уехал — в Иркутск. И от него осталась старушке внучка. Надя родилась четвертой у своей матери, которая скончалась ее родами. Отец Нади в Иркутске живет с другой семьей. А она уже 15 лет рядом с бабушкой. Сейчас Наде 31 год.

Надя в чем-то повторяет судьбу бабушки — она привязана к тому месту, куда определила ее судьба. Три первых года жизни она прожила в доме малютки.

— Хотели ее забрать из дома малютки в первый год. Приехали, а она в гипсе лежит. На третий год только забрали, — объясняет бабушка Агафья. Надя поучилась в школе, а потом перебралась в Тухум. Навсегда ли? — Почему вы не уедете? Наверное, скучно молодой женщине здесь жить? Надя молчалива. Она стесняется. Отвечает бабушка:

— Да у нее тоже здоровье не очень. Матери не знает, грудь не сосала. Когда из дома малютки ее взяли, так она и говорить толком не умела. Но истинная причина, кажется, еще и в другом. Так же как и Агафья Банаевна, Надя не училась. С той разницей, что Агафья Банаевна вообще не ходила в школу, а Надя окончила общеобразовательное учебное заведение в соседней деревне. Но и только. По современным меркам это ничто. Никакой специальности у нее нет. Впрочем, работы в деревне — тоже.

— Надо было учиться... — бабушка проговаривает это тихо, быстро, вспоминая, наверное, своих успешных пожилых «парнишек».

— А чего же замуж не выйдете?

Замуж Надя не хочет.

— Чем же вы занимаетесь целый день?

Надя смущенно улыбается. Показывает на кровать, где сидит. Перед кроватью телевизор. Рядышком, на соседнем диване, устроилась бабушка. Две женщины, старая и молодая, когда нечего делать по хозяйству (а в хозяйстве две коровы, небольшой участок под картошку, да и хлеб надо испечь), смотрят телевизор. И только так они приобщаются к многообразной жизни, которая кипит где-то вокруг, их не касаясь. Правда, Агафья Банаевна ездила раньше на курорты в Забайкалье. Путевки ей обеспечивала жена сына, докторша.

— Почему же вы не поехали жить к детям? Ведь звали же наверняка...

— Звали. В Москву сын звал. Стыдно ехать. Старая, глаз плохо видит. Да и по-русски не очень хорошо говорю. В Улан-Удэ другой сын звал, да Надя маленькой была. А сейчас куда ехать? Сейчас уже куда кочевать? Едва хожу, нога болит. Умирать надо, а на том свете и так далеко идти. Но все же есть дальний маршрут, куда ходит Агафья Банаевна, — к белой буддийской ступе, которую поставили возле водокачки, в некотором удалении от деревни, на средства жителей трех ближайших деревень и предпринимателей из Улан-Удэ и Усть-Орды. Пятиметровая пустотелая ступа заключает в себе мантры, которые должны благотворно влиять на развитие местности.

— Раньше был на этом месте дацан, давненько. Большой, в два этажа. Были там ламы и статуи Будды. Сидел лама и все молился. Еще до войны дацан разрушили — приехали начальники из Усть-Орды и скомандовали... А я вообще-то крещеная. Церковь ближайшая у нас в Манзурке, далеко. Так я к ступе молиться хожу.

...Надя ведет нас на зады усадьбы, показывает ступу, которая сливается с белым безмолвием, окружающим Тухум. Деревня голая, без деревьев. Вокруг тайга, исхудавшая от вырубок, но все же тайга. Под навесом у задней калитки висят шкуры. Кто-то из семьи охотится — в Тухуме проживают родственники женщин.

Мы прощаемся. День уже подходит к концу. Две женщины, старая и молодая, остаются делить друг с другом вечер, так же как делили день — за ужином и телевизором. Тухум совсем, по самые окна, замело снегом. Недалеко от дороги завяз в снегу трактор, на котором ехала на работу в соседнюю деревню сестра Нади, почтальон Раиса...

Метки:
baikalpress_id:  23 347
Загрузка...