На дворе XXI век: в деревне ждут лампочку Ильича

В деревне Новостройке Черемховского района электричество дают по три часа в день

Деревня Новостройка — дальний уголок Черемховского района, самое последнее поселение по дороге, дальше — глухая тайга. В таких далях и глухоманях привыкли мы находить поселения старинные, хмурые от времени, с названиями странными, требующими разъяснений: Голуметь, Инга, Гымыль и др. А тут просто Новостройка, хотя уже и не очень-то новая, предвоенная, выросшая из крошечной старой деревни Чернушки, куда в 1901 году прибыли на столыпинское ПМЖ семьи из Центральной России. По названию и сейчас кажется, что Новостройка — блещущая новизной, задорная, современная деревня. Впрочем, современная ли, если даже обыкновенная лампочка загорается здесь только на четыре часа в сутки.

В деревне учатся в две смены

Новостройка широка и просторна. Вокруг деревни тайга. И этой тайгой, как и сто лет назад, люди живут, практически не имея других средств к существованию. Все мужчины учтены на бирже труда как безработные. Школьный кочегар Николай Гусев, которому несказанно повезло иметь в деревне работу, говорит, что для мужчин нигде в ближайшей округе общественно полезного и денежно оплачиваемого труда нет. На пилорамах огромная конкуренция. Поэтому те, кому работа нужна позарез, едут в Якутию на вахту: месяц работаешь, десять дней отдыхаешь. Но охотников на такие вахты не очень много — семья-то ведь остается без помощи и присмотра.

— Городок, новая часть поселка, у нас — туда, — показывает налево жена Николая, Ольга, учитель начальных классов. — А Чернушка — туда, — показывает она направо.

Какого-то особого различия между старой Чернушкой и новым Городком мы не наблюдаем. Между Чернушкой и Городком — центр, то есть администрация, рыночек и школа. Дверь школы опечатана прокуратурой, заклеена белой бумажкой. Школьное здание аварийно, опасно для жизни и здоровья. Но другая ближайшая школа находится в сорока километрах, в селе Голуметь, туда не наездишься. Поэтому всех школьников, а их в новостроевской школе 67 человек, переведут в маленькую начальную школу. Учиться станут в две смены.

— Ничего, как-нибудь, — машет рукой Ольга Михайловна и приглашает нас в дом подивиться особенностям местного быта.

Телевизоры — от батарейки

Быт здесь имеет одну особенность: отсутствие электричества. Мы привыкли к электричеству постоянному, хочешь — свет зажжешь, телевизор посмотришь. А здесь его включают раз в сутки на три-четыре часа. Электрификация до Новостройки так и не дошла, так что лампочки Ильича в деревне не горят. Их заменяют обычно крохотные неоновые, которые работают от аккумуляторов. Аккумуляторы имеются почти в каждом доме. Запас их у новостроевцев вполне стратегический. Также кое у кого имеются свои маленькие электрические станции.

— Вы не смотрите, что неоновые лампочки такие маленькие. Горят ярко, — убедительно говорит Ольга Михайловна.

У стены на почетном видном месте высится горка аккумуляторов. Рядышком — маленький телевизор, который в случае чего тоже может работать «от батарейки». Конечно, такие телевизоры есть не у всех.

Стоят в закромах у новостроевцев и стиральные машины. Но они работают от розеток. И с восьми вечера и до двенадцати ночи, когда казенный дизель, наследство леспромхоза, генерирует волшебную энергию, женщины с нескрываемым удовольствием врубают свои машинки и поспешают к телевизорам. Деревня пустеет — всех притягивает голубой экран.

— Что вы любите смотреть? — спрашиваем у жителей.

На нас смотрят недоуменно, будто мы сказали глупость. А и впрямь, глупость — что покажут в эти часы, то и любят.

— Как же школа будет работать в две смены? — недоумеваем мы. — А школа закольцована на генераторе.

Это значит, что школа (а кроме нее и фельдшерский пункт, и магазины) круглосуточно освещается. Женщины говорят сентиментально:

— Все отключают, а школа светится. Хорошо горит. Хоть посмотреть на это. Вся остальная Новостройка с наступлением ночи погружена в таежную темноту и дремоту.

Дрова в тайгу повезут из города?

— Слушайте, так у вас, значит, холодильников нет?

— Нету, конечно, — спокойно констатирует Валентина Хаирбаева, школьный библиотекарь, а значит, человек счастливый, поскольку при работе. Обходятся без холодильников просто — ходят всякий раз в магазин. Надо мяса купить к обеду — идут, к ужину рыбки — опять идут. В магазине в холодильниках хранится замороженной даже копченая селедка. Скотину селяне не бьют — ждут, когда ударят крепкие морозы. Если же кто гусей держит — варит гусиную тушенку, она и в погребе не портится. Впрочем, погреба здесь не у всех. Копнешь чуть глубже — болотина.

К отсутствию холодильников и прочему ограничению бытовых удобств за почти два десятилетия новостроевцы привыкли и ни на кого не обижаются. Хотя их воображение изрядно будоражит опора ЛЭП, воздвигнутая на насыпном возвышении на въезде в деревню. Давно уже обещают электричество, да все никак не сделают. Хотя работы ведутся. Мы сами видели, как к опорам подвозят столбы. Но так долго новостроевцев кормят обещаниями, что на расспросы о ЛЭП они досадливо машут руками, мечтательно, впрочем, поглядывая в сторону вышки. Им ясно, что о них забыли, что они никому не нужны. Вообще, нынешняя политика разноранговых властей для них мало поддается дешифровке. Например, особенное недоумение вызывает последнее решение черемховских властей возить в Новостройку (читай — в тайгу) дрова из города Саянска. «Видать, у них в городе дров больше, чем у нас», — смеются жители. Раньше все было понятно. Времена леспромхоза в памяти народной остались как самые светлые — в прямом смысле.

— Сутками свет горел! — убедительно восклицает кочегар Николай Геннадьевич.

И мы ему верим.

Женщины с удовольствием рассказывают, какой богатый в Новостройке был ОРС:

— Хорошо снабжали. Например, масла не было нигде, а у нас было! В 1992 году леспромхоз продали сначала администрации. Администрация продала его частной фирме, которая вывезла технику, — и леспромхоз закончился. И свет закончился.

Сестры

Мы пытаемся выяснить, что же было в Новостройке до собственно Новостройки, откуда пошла деревня, какие события будоражили ее недлинную историю. Для этого познакомились со старожилами — двумя сестрами-старушками, Натальей Михайловной Перминовой и Матреной Михайловной Болбот, в девичестве Саловаровыми. Родители их приехали в эти места в 1910 году. В деревне Чернушке в ту пору проживало пять человек. Прабабушка Матрены и Натальи — первая, кого похоронили на местном кладбище. Молодая жизнь сестер прошла в годы коллективизации. Матрена Михайловна в детстве захватила революцию и Гражданскую войну.

Сестры по-разному смотрели на жизнь и на изменения в стране, по-разному складывалась у них и жизнь. Одна работала библиотекарем, другая тонула на сплаве. Одна партийная, другая всю жизнь берегла мамину икону. Но сейчас они одинаково бодры духом и дружны.

— Вот грибов насобирала, пока от сестры шла, — показывает ведерко Наталья Михайловна.

Наталья Михайловна кокетлива и добра, в 89 лет память, правда, стала подводить ее, но вот ноги бегают еще хорошо.

— Ну что вам рассказать?.. Я была членом партии. Партбилет храню, а партии нет. Комсомолкой была. Через райком комсомола в школу поставили пионервожатой. А потом поручили мне маленькую школьную библиотеку, и 37 лет я безвыходно работала. А еще то депутатом трудилась, то заседателем. Даже в декрет почти не ходила.

Матрена Михайловна, несмотря на 94-летний возраст, имеет такую твердую память и острый язык, что молодые позавидуют. Она прекрасная рассказчица. На наш вопрос, а была ли она, как и сестра, в партии, ответила:

— В партии я не была. В комсомол вступать заставляли, ходили ко мне все: «Пиши заявление». Так ведь они приказывали Богу не молиться.

 И, вероятно, от этого жизнь Матрены Михайловны была не слишком устроена.

— Я работала тяжело и нужды знала больше сестры. Восемь детей у меня. Сплавщицей работала, плоты гоняла. Трижды тонула. На заготовке леса работала. Потом на строительстве дороги. На сплаву-то, скажу вам, хоть и опасно, но не так тяжело.

За уход из артели выписывали штраф

Матрена Михайловна по воспоминаниям детства да по рассказам отца составила картину послереволюционной деревенской жизни — еще до Новостройки. Тогда была маленькая деревня Чернушка, которая и дала в 30-е годы жизнь Новостройке. В Чернушке сохранились старые дома и даже сруб часовни. Правда, сделали из него теперь кладовку.

— Тогда в Инге, это деревня рядом с Новостройкой, собралась в советскую власть артель. Собрали они у всех скот — оставили на семью по корове. А потом и по последней корове давай забирать. Ивашка Попов да Скворцов Егорка были комсомольцами. Приедут, скот угонят и всех в Ингу переселяют. А в Ингу всех куда? Они в дом, сколько влезет, столько и пихают.

Матрена с гордостью рассказывает о непокорной матери, в которую и сама, видно, пошла твердым характером.

— Мать у нас настырная была. В Ингу не хотела ехать, когда сгоняли. Говорила: «Пристрелите, за ноги вытащите — пожалуйста, а по доброй воле не поеду». Мать воспротивилась угону последней коровы, вышла с топором на защиту кормилицы. Женщина отказалась убрать подальше от глаз новой власти свою икону.

— Дело так было. Приехали как-то Ивашка с Егоркой, а у нас икон много. Мать иконы в реку пустила — их уничтожать нельзя, надо в реку пускать. Отцову икону в кладовке закрыла. А свою так и не убрала, в красном углу и оставила. И не было ей ничего.

Отец по характеру не был матери под стать. Матрена Михайловна так и говорит: боялся всего.

— Мать в артель не поехала, а отец-то собрался в Ингу. «Пойду я, Мария», — матери говорит. На берег Белой вышел, посидел с перевозчиком. Перевозчик его отговорил: мол, семья здесь, а ты туда пойдешь — нехорошо. Ну, отец посидел-посидел, да и вернулся. Потом артель ему штраф преподнесла в 800 рублей — за то, что он из государственной артели вышел. Хорошо, что хоть сразу платить не заставили, разрешили частями.

— Есть у вас любимое воспоминание того времени?

— Эх, я вам про платье расскажу! Мать как-то ткала отцу портянки — черные, шерстяные. А я и говорю: «У меня к Пасхе платья нету». Мама и сшила мне платье из того, что наткала, из портянки, в общем. А я смотрю: кармана-то нет. Ну, мама старую белую портянку нашла, вырезала карман из нее и нашила. Я платье поносила на Пасху, а потом в кладовку и повесила. И так оно висело годы. Как-то похвасталась платьем перед одной женщиной, хотела показать ей. А оказалось, мама его на портянки отцу разрезала. Мне его до сих пор жалко.

Партизанские могилы

В деревне ходят рассказы о партизанах Нестора Каландаришвили, которые воевали в этих местах. Недалеко от деревни, километрах в двух, есть небольшой памятник, под которым, согласно преданию, лежит красный командир. Раньше за памятником ухаживали. Но с тех пор, как советская власть приказала долго жить, могила в запустении.

Но уже даже и самые старые старики события тех времен помнят лишь по рассказам родителей. Вот и отец Натальи и Матрены рассказывал, что под памятником тем лежит не один человек.

— Много там народу закопано. Красные сами себе могилу копали, а потом их расстреливали, — утверждает Матрена Михайловна. — Да от самой Голумети по дороге, знаете, сколько их закопано было!..

— А что у вас тут было в Гражданскую? Бои шли?

— А что было: белая банда едет — коней берут, красные едут — коней берут. Отец рассказывал так. Были красные на западе и шли за партию. А белые войска за ними наблюдали, хотели их поймать. Красные командиры тогда решили ехать воевать на восток. А пока собирались, белые узнали об их планах и навстречу пошли. И когда красные узнали о ловушке, они выскочили из поезда и пешедралом в Монголию пошли. Рядовые пешком, а начальство, конечно, на конях ехало. И тех, кто на конях ехал, ловили, коней отбирали, а самих их убивали. И вот в могиле этой как раз начальство и похоронено. Отец говорил, что если раскопают могилу, то костей три машины найдут.

В народной памяти сохранились и страшные рассказы о судьбах людей — белых ли, красных, это значения не имеет, это даже стерлось из памяти как неважный факт.

— В дощатом балагане на бугре недалеко от деревни один командир с беременной женой и телохранителем жили, отбившись от своих. И когда начались роды у жены, куда уж деваться, командир телохранителя отослал, а сам жену застрелил и с собой покончил. Их там же и похоронили. А в 39-м году было наводнение и могилку эту смыло, — вспоминает Матрена Михайловна.

— Или вот еще. Это в 30 километрах было: тоже командир с телохранителем бежали. При них девица была. До того наиздевались над ней, что идти не могла. Телохранитель командира уговорил оставить ее, не трогать. На конской шкуре оставили ее, мяса кусок положили. Но умерла она. А этих двух в могилу здесь у нас спровадили. Золото и шевро отобрали — и расстреляли.

Рассказывают, что у воевавших непременно были с собой золотые изделия и ценные шевровые кожи, выделанные из шкур козлят. Шевро было большой ценностью в те времена. Матрена Михайловна помнит, что в доме у отца и матери была шкатулочка, в которой хранились золотой крест и колечко.

— Один каландаришвилец у нас ночевал и оставил как плату. А только вышел за порог, убили его. Это колечко спасло нас. Голод был в 33-м году. Отец в Иркутск в золотоскупку отвез изделия эти. И ему за них целый куль крупчатки дали.

Метки:
baikalpress_id:  23 076
Загрузка...