День знаний: последний раз в четвертый класс

Накануне Дня знаний корреспондент провел последний урок в навсегда закрытой школе села Заплескино

В деревнях Иркутской области закрываются школы. Это и печальный показатель демографической ситуации, и скорбное свидетельство катастрофической социальной ситуации на селе. Перед самым Днем знаний только в Качугском районе было закрыто сразу пять школ — в деревнях Щапово, Тимирязево, Алексеевка, Малая Тарель и Болото. Корреспондент «СМ Номер один» за день до 1 сентября побывал в деревне Заплескино Жигаловского района, где школа в этом году впервые и никогда более не откроет двери ученикам...

Депрессивная деревня

Деревня Заплескино Жигаловского района раскинулась по обеим берегам Лены. Река в этом месте узкая и мелководная, со спокойным течением, так что сообщаются оба берега посредством лодок и плотов на шестовом ходу.

— Мужики пьяные полезут в лодку, отталкиваются шестом, теряют равновесие — и бултых! В последнее время трое знакомых утонуло, — рассказал первый встречный мужик.

С одной стороны деревни — горы красного плиточника, с другой — разноцветная осенняя тайга. Пейзаж — как на картине Левитана «Над вечным покоем» в миниатюре. Половина домов стоят заброшенными. Несколько сгорело.

— А где здесь поселковая администрация? Какая вообще власть в деревне?

— Власть? Тут нет власти. Тут вообще ничего нет — ни магазина, ни почты, ничего. Был фельдшерский пункт — дом с вывеской еще стоит, а фельдшер уже несколько лет как в Петровку переехал (следующая по тракту деревня, примерно в полутора десятков километров от Заплескино. — Прим. авт.). В этом году закрыли последнее — школу...

Чуть позже мы узнали, что в деревне сейчас насчитывается около восемнадцати жилых дворов. Сегодня в них живет тридцать девять человек. Еще вчера (мы были там в понедельник, 31 августа. — Прим. авт.) жило сорок шесть. Население убывает на глазах. На том берегу Лены живут тринадцать стариков. Местный старожил дядя Толя Иванов говорил нам:

— Кто там живет? Давайте посчитаем: Любка с Вовкой, Ванька с Аграфеной, Луша, Галина... Все 28—29-го года рождения, но бойкие. Там есть такая Клавдия Краснова — она с семнадцатого года, ей девяносто один год, а она еще сама свою скотину гоняет.

— А молодежи у вас сколько?

— Да что молодежь? Молодежи много, а что толку, работать-то никто не хочет! Во, есть пилорама у Таюрского, он нанимает время от времени — а никто не идет.

Однако азартно взявшись загибать пальцы, чтобы подсчитать, сколько молодых в деревне, Анатолий Николаевич быстро сдулся, загнув всего четыре фаланги. Хватило одной руки. И еще живут в деревне две девочки, Алла и Даша. В этом году они пошли в пятый класс. Но уже в другую, не заплескинскую школу. Последних учениц Заплескино сегодня уже отправили в школу-интернат в Рудовку, за сорок километров от дома.

Работы нет. А ездить далеко...

Заплескино выглядела заброшенной не только из-за немногочисленности населения, но и потому, что понедельник здесь день особый. Раз в неделю приходит жигаловский автобус, и все дееспособное и трезвое население выбирается в райцентр, на закупки продуктов и товаров первой необходимости. Однако нам повезло — мы нашли обеих последних учениц школы — Аллу Кашину и Дашу Таюрскую.

Мама Аллы, Эльвира Кашина, рассказала, что работала сторожем в школе:

— О том, что школу закрывают, нас предупредили еще в конце мая этого года. В вашей газете написали, что здание школы взято под охрану сельской администрации. На самом деле ее просто закрыли на амбарный замок, а ключи отдали учительнице, Александре Железняковой. Сторожей уволили. Да и администрация МО у нас в Петровке...

Эльвира живет в Заплескино восемь лет — сама она из Жигалово, сюда переехала жить к мужу, Володе Ананьину. Говорит, что когда переехала, народу было побольше, а детей и тогда было мало.

— Я здесь семь лет работаю почтальонкой. Больше работать негде, а ездить далеко. Есть один частный предприниматель, Дашин отец, Анатолий Таюрский, у него своя пилорама. Но он нанимает работников иногда, время от времени и ненадолго. Все занимаются своим хозяйством, ходим в лес за грибами, мужики рыбалят. Большая часть — пенсионеры, поэтому живые деньги семьи видят только после пенсии, — печально улыбаясь, повествует о повседневной жизни Эльвира. — Даже если нужно просто вызвать скорую, мы сначала должны позвонить в Петровку фельдшеру, и он вызывает для нас скорую.

Сотовые телефоны здесь «не берут», поэтому просто чудо, что в Заплескино протянута ветка на один городской телефон, запараллеленный на две семьи, Ивановых и Ананьиных-Кашиных.

Последний урок. Совсем последний...

Учительница Александра Железнякова уехала в Жигалово. Дома на хозяйстве осталась маленькая, но не по-детски серьезная дочь Даша — вторая и последняя ученица закрытой школы.

— Но школу вам могу открыть я, я знаю, где лежат ключи, — сообщила самостоятельная девочка.

По дороге в школу выясняется, что судьба девочек уже решена. В Рудовке, в школе-интернате, они будут проводить всю неделю. Школьный автобус будет их привозить домой только на сутки в выходные — в три часа субботы их будут доставлять в Заплескино, а уже в шесть вечера в воскресенье забирать обратно. Для рудовского интерната это обычная практика — по этой же схеме там учатся ребята из Воробьево, Усть-Илги и еще некоторых окрестных деревень.

Заплескинская школа располагалась в обычной маленькой избушке, пройдешь и не заметишь. «Жилая площадь» поделена на четыре комнаты: две большие, класс с двумя партами и спортзал со шведской стенкой, и две маленькие — библиотека и кухонька, где девочкам готовили обеды, хотя жили они буквально через пару домов от школы.

— Давайте устроим урок, — предложил я.

Девочки сели за парты и дисциплинированно сложили руки на откидывающихся крышках. Они охотно решали примеры, исправляли ошибки в словах, написанных на доске мелом, так и оставшимся лежать на учительском столе вместе с указкой после последнего урока, с выражением читали вслух. Обе девочки были отличницами, что вполне объяснимо — при такой наполняемости класса обучение здесь было практически индивидуальным и даже почти домашним.

Но было видно, что за показным усердием они не воспринимают это всерьез, считая бесполезным развлечением заезжего журналиста. Они уже попрощались с этой школой...

Даша Таюрская, дочь учительницы, всегда сосредоточенная и неулыбчивая девочка, рассказала, что мама с папой познакомились в Иркутске, где мама получила высшее педагогическое образование (кстати, в Заплескино этим очень гордятся и для всех приезжих обязательно отмечают особо. — Прим. авт.). Папа жил в Заплескино, и мама переехала к нему.

— А я родилась в Жигалово.

— Почему в Жигалово? Жили там?

— Не жили мы там, я там в больнице родилась. Здесь же нет больницы, здесь ничего нет! — глупость корреспондента наконец вывела из себя девочку.

Когда Даша пришла в школу в первый класс, в нем стояли четыре парты. За каждой — по одному ученику. Потом они уехали из деревни — один закончил начальное образование и, как все старшеклассники из Заплескино во все времена истории деревни, отправился в интернат в Рудовку. Другой уехал жить в Петрово. Весь прошлый год они проучились вдвоем с Аллой.

— Вы знали, что вашу школу закроют?

— Знали давно, — по-взрослому серьезно кивает Даша. — Потому что детей мало, и много других причин. Мама теперь тоже будет работать в Рудовке. И мы будем там часто оставаться...

— Почему?

— Ну как почему, — идиотизм корреспондента в очевидных вопросах утомлял Дашу все больше. — Там река, мост состоит из частей (Даша имеет ввиду понтонный мост через Лену. — Прим. авт.). Если река поплывет, оттуда не выедешь. Поэтому мост убирают весной и осенью. И проехать можно будет уже только зимой, по льду.

— Вам жалко расставаться со своей школой?

Даша не снизошла до ответа на очередной бессмысленный вопрос, просто кивнула, а Алла неожиданно улыбнулась:

— А мне хочется учиться в Рудовке. Там больше детей, веселее будет.

Когда девочки закрывали школу на замок, фотограф Сергей, целясь объективом, пробормотал:

— Надо было бы, чтобы замок был покрупнее, очень символично...

— Когда мы учились, замок был больше, — немедленно заступилась за школу Даша. — Он сейчас у нас на амбаре висит...

На этой печальной ноте обучение в школе закончилось уже навсегда.

t По информации, полученной нашей редакцией от заместителя министра образования Иркутской области Александра Ермакова, в этом году на территории области ликвидировано двадцать три школы.

Средняя школа в Михайловке Качугского района закрыта в связи с аварийностью здания. Начальная школа в Бодайбо — в связи с отдаленностью и трудностью подвоза детей. Тулунская начальная школа — детский сад преобразована просто в детский сад. Также было ликвидировано двадцать сельских малокомплектных школ, среди них:

Тулунский район — 6

Черемховский район — 3

Братский район — 2

Тайшетский район — 3

Заларинский район — 1

Жигаловский район — 1

Качугский район — 4

Еще в десяти сельских малокомплектных школах образовательный процесс приостановлен в связи с отсутствием детей. Однако в этих селах есть дети дошкольного возраста, и обучение вновь будет продолжено по достижении ими младшего школьного возраста.

Александр Владимирович особо подчеркнул, что ликвидация школ проводилась только с согласия схода местных жителей. Информацию по ликвидированным сельским малокомплектным школам министерство образования Иркутской области получило от местных муниципалитетов, поэтому она является предварительной. Окончательные данные о количестве закрытых школ будут доступны только в октябре этого года, когда появятся данные официальной статистики.

Было время — гоняли карбаза до Тикси

Следуя расхожему журналистскому штампу, старожилы обычно ничего не помнят. Старожил деревни Заплескино дядя Толя Иванов прекрасно помнит времена рассвета и причины заката родной деревни. Он родился в 1941 году в Качуге. В том же году, после начала войны, они с матерью переехали к ее родне в Заплескино.

— Отец меня видел всего один раз. Я родился в октябре, в декабре он приехал на меня посмотреть перед отъездом на фронт, а уже в мае пришла похоронка, — вспоминает Анатолий Николаевич.

В селе он прожил и проработал всю жизнь — двадцать лет был штатным охотником, потом работал четырнадцать лет лесником.

— Я шил шубы из белок, легкие как пушинки. Один год было — добыл 516 белок, их девать было некуда, даже собаки не ели. В Заплескино было больше девяноста дворов. У нас две бригады по обеим сторонам Лены работали на покосе. Их называли «сметанниками»: рассказывали, что они брали с собой на покос туесок с молоком, а пока добирались до него, молоко в сметану сбивалось — вот как далеко распространялись наши покосы! У нас всегда было много свиней — шесть групп свиней было!

«Градообразующим предприятием» Заплескино был промколхоз, который строил карбаза — специальные суда, на которых баржи тянули по Лене грузы до Бодайбо, Якутска и даже Тикси.

— У меня у самого отец был лоцманом, угонял карбаза. Гоняли любые грузы; если шли продукты, мука — на них надстраивали крышу, получался такой сухогруз, — дядя Толя рисует плот домиком на пачке «Примы». — До пятидесяти тонн загружали на карбаза!

— А сейчас чем занимаетесь?

— Мелким бизнесом. Магазина в деревне нет, держим в одной комнате что-то типа лавки — пиво, макароны, сигареты, да все, что нужно людям каждый день. Но это не наше, от людей работаем. Большой коммерцией не занимаемся. Вот и сегодня моя хозяйка, Елизавета Игнатьевна, за товаром в Жигалово уехала...

Плюс один, минус семь

Закат Заплескино настал после известного указа Хрущева об укрупнении колхозов. Центральную контору перевели в Петрово, жители деревни частью уехали туда, частью разъехались по другим крупным деревням — в Качуг, Жигалово... С тех пор деревня хирела и умирала. Сегодня ее население рассчитывается по простой формуле: «плюс один, минус семь».

В последние дни лета в деревне жило сорок шесть человек. За день до нашего приезда население сократилась на семь человек — в семье Калитовичей деду — ветерану войны выделили субсидию, и они купили квартиру в Качуге. Вместе с этим в Заплескино стало меньше детей — у Калитовичей было три ребенка в возрасте 13—15 лет.

За последние годы, а может даже десятилетия, население деревни пополнилось недавно только «плюс одним» новым жителем. Про Владимира Батурина наша газета писала еще в 2004 году — он был последним, единственным жителем соседнего села Коркино. О себе он рассказывает скупо и неохотно. Сам Владимир родился в Усть-Куте:

— Но мать там умерла, родственников не осталось — чего одному жить? Я не люблю один. А деревню люблю — у нас здесь жила родня, и меня в детстве сюда на лето отправляли каждый год. И в 2002 году я переехал в Коркино, по соседству от своего дяди жить.

Три года Владимир прожил в Коркино. Стал свидетелем ее смерти — жители или умерли, или разъехались, и целый год он был единственным жителем пустой деревни. Жил в зимовье.

— Потом там стало скучно, я в Заплескино познакомился с одним мужиком, Гришей. Мы некоторое время прожили вместе, а потом он пошел в лес и уже не вернулся. Потом и дом сгорел — я уходил в лес за грибами, а у меня сидела компания, и сосед, Ванька, сигарету не потушил по пьяни. Паспорт сгорел, все документы. Я некоторое время жил в доме, где раньше был фельдшерский пункт.

Новое жилище помог обрести тот самый отъезд Калитовичей — глава семьи доводится Владимиру двоюродным братом. Теперь он живет в их опустевшем доме. Восстановил документы, получает пенсию. О жизни говорит философски:

— У меня здесь родственники на кладбище лежат. Здесь и буду подыхать...

Закрытие школы в свете всего вышерассказанного представляется меткой на хронике умирания деревни, маркером, отмечающим наступление агонии. Последний житель Коркино Владимир Батурин с огромной долей вероятности станет и последним новоселом Заплескино. Их осталось тридцать девять. Дети разъедутся. Старики умрут. Владимир Батурин имеет вполне реальные шансы стать последним жителем еще одной деревни...

Загрузка...