Все было как в замедленном кино

Фоторепортер Алексей Михеев вспоминает события 11-летней давности

Главная журналистская удача — первым оказаться на месте события. Мы нашли человека, который первым из представителей СМИ, еще до приезда милиции, пожарных и спасателей МЧС, оказался на месте крушения «Руслана» 6 декабря 1997 года в Иркутске II. Это наш коллега, на тот момент фотограф одной из иркутских газет, впоследствии видеооператор, ныне режиссер и сценарист рекламной продакшн-студии «Крылья» Алексей Михеев. Он рассказал, что происходило в «черном квадрате» в первые минуты и часы после падения самолета.

— Как ты вообще там оказался?

— Я ехал в машине со знакомыми по работе в Ново-Ленино. И так случилось, что в доме, который стоял напротив места падения (дом № 103 по улице Мира. — Прим. авт.), жили какие-то дальние родственники нашего главного редактора Михаила Дронова. Они сразу позвонили ему, он скинул мне на пейджер, единственное на тот момент средство оперативной связи в СМИ, сообщение вроде: «Упал самолет. Не знаю, где ты находишься, но если рядом — нужно приехать и задокументировать». А я как раз проезжал мимо Иркутска II. И когда мы ехали, в машине играла музыка и не было слышно никаких взрывов, еще не стояло над районом дымных столбов. Я попросил водителя подбросить меня туда, и мы приехали на место падения.

— Что первое бросилось в глаза?

— Еще на подъезде меня поразило поведение людей. Когда находишься на улице, есть какой-то ритм движения — ходят люди, ездят машины. А тут создавалось ощущение, что всех людей выгнали на улицу, как на сцену, и они все застыли в нелепых позах. Как-то очень медленно, заторможенно двигались, и в глазах еще не было страха. Видимо, все произошло еще очень недавно, и в своих последних перед крушением эмоциях — улыбках, разговорах, жестах — люди просто застыли. Как деревья в лесу — стоят неподвижные здания, столбы и такие же неподвижные люди, как предметы мертвой природы.

— А место крушения?..

— Мы подъехали с обратной стороны того дома, на который упал хвост (дом № 120. — Прим. авт.). И когда я увидел пламя, части упавшего самолета, видимо, просто сработал профессиональный рефлекс — я молча выпрыгнул из машины, и друзья, с которыми я ехал, потеряли меня на неделю. Первое впечатление: пламя, дым и пар поднимаются к небу — показалось, что самолет упал на ледовый каток. И из деформированного фюзеляжа вырываются клочья керосина и сполохами вспыхивают в воздухе, как салют. Сейчас я бы так не сделал, а в тот момент я побежал прямо на площадку, где горели остатки самолета, — я потом заметил, что у фотоаппарата оплавился корпус.

— Контуры самолета сохранялись?

— Нет, обломки разбросало по всему двору. Я не мог определить — это нос, это борт. Узнать можно было только хвост. И двигатели самолета — когда потом один из них, я видел, вывозили на КамАЗе, машина по сравнению с ним казалась детской игрушкой. Я помню, одно крыло упало на два деревянных барака, другое — на 45-й дом (ныне этих строений не существует. — Прим. авт.), хвост стоял торчком на пятиэтажке, а нос упал дальше, по направлению к авиазаводу, на детский дом. Куда можно было забегать — я забегал, но что творится с другой стороны площадки, я не видел, потому что передо мной на разном уровне выплескивался и загорался в воздухе керосин. Кстати, один из жителей дома, из которого позвонили Дронову, потом рассказывал, что он в момент падения самолета подошел к окну и видел, как тот упал. И было такое ощущение, что он пролетел над домом, завис на мгновенье над детской площадкой, а потом стал медленно падать отвесно вниз.

— А ты помнишь свои ощущения в тот момент?

— В детстве, когда я смотрел советские детективы, показывали такие ситуации: убежал преступник, все говорят, что его не поймают, а я всегда был уверен — сейчас приедет милиция, преступника поймают, он не останется безнаказанным. Так вот, было очень парадоксальное чувство — упал самолет, горят дома, есть жертвы, и именно такая ситуация, как в советском приключенческом фильме. А никого нет — людей в погонах, в белых халатах... Ощущение было такое, что все перевернулось. Нет никаких привычных символов власти, которые психологически успокаивают человека в стрессовых ситуациях, дают ему уверенность, что все под контролем, что тебя спасут.

— Когда появились первые представители власти, ты помнишь?

— Это было первым разочарованием в моих детских убеждениях о том, что милиция придет и наведет порядок. На глазах появлялось оцепление, люди очень быстро бежали — это была такая солянка, оцепление из солдатиков и внутри кольца оцепления двигались люди в штатском и форме, люди из ФСБ и руководство УВД. А на крыльце дома номер 120 стоял Юдалевич, он тогда был, кажется, начальником управления внутренних дел. Он увидел меня — длинное пальто, длинные волосы, собранные в хвост, кофр и фотоаппарат в руках, то есть вид совсем не эмчеэсовский.

Я на него смотрю счастливыми глазами — помощь пришла, все будет хорошо теперь. Понятно, что он — самый главный. И вижу у него в глазах, как сменяются эмоции — сначала удивление, что видит живого человека, потом улыбка, потом он видит фотоаппарат, и у него меняется лицо, он понимает, что опять журналисты куда-то залезли, и, самое главное, вперед него. И он кричит длинную нецензурную фразу, смысл которой был такой: «Поймайте его и отберите фотоаппарат». Разговаривать было бесполезно. У меня сработал какой-то заячий рефлекс, и я побежал от места падения прорываться через внутреннее кольцо оцепления к домам. За мной побежало несколько человек в разной форме.

— Прорвался?

— Там получилось странно. В оцеплении стояли молодые солдатики, взявшись за руки — к месту падения уже медленно и как-то неуверенно, но неостановимо, как зомби, подходили жители окрестных домов. У них были абсолютно белые и заранее скорбные лица, они уже были готовы к самому худшему — микрорайон маленький, и каждый ждал, что погибли его родные, друзья... И солдатики в оцеплении, видимо, это настроение чувствовали. И тут они увидели, что к ним бежит очень странный человек изнутри оцепления, за ним гонятся. А у меня еще вид такой был странный — иногда старушки на улицах кланялись и говорили: «Батюшка, благослови». С белым лицом и спокойными, дикими глазами. И они, как в детской игре «Цепи-цепи кованы», отводя глаза, разомкнули руки и пропустили. В общем, я прорвался, потеряв три пуговицы на пальто.

— И от тебя отстали?

— Нет, не совсем так. За оцеплением стояли люди, я легко сквозь них пробежал, а преследовавшие остановились. Но я понимал, что если дано указание поймать и изъять, они этим не ограничатся, тем более что я не собирался уходить оттуда. И я вбежал в первый попавшийся подъезд, поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь. А это был дом, который выходил окнами в тот самый двор, куда упал самолет. И, видимо, была такая ситуация, когда люди все происходящее, даже странное, воспринимают как само собой разумеющееся.

И люди меня просто впустили в квартиру — я думаю, что человек в форме или, как я, с фотоаппаратом мог войти в любую квартиру без объяснений. И я в ботинках прошел в гостиную, стою посреди комнаты и слушаю подъезд — слышно ли преследование. И тут понимаю, что люди стоят и молча смотрят на меня, ожидая каких-то действий. Я представился и попросился выйти на балкон. Я сделал еще несколько общих планов сверху и увидел, что у подъезда стоят мои преследователи. Тогда я вытащил пленку из фотоаппарата и зашнуровал ее в голенища высоких ботинок, в носки.

— А что делали люди в квартире?

— Я думаю, что если бы даже я стал разводить костер на ковре, они бы все равно занимались своими делами. Они стояли практически вокруг меня и продолжали смотреть в окно. Я зарядил новую пленку, отщелкал ее вслепую до конца — чтобы на счетчике было видно, что она уже использована, и только тогда вышел из подъезда. Меня схватили, молча стали обыскивать, заставили вытащить пленку и внимательно смотрели за моей реакцией. Я подумал, что я слишком спокоен. И я им немного подыграл — стал вырываться, не отдавал фотоаппарат, произносил какие-то фразы, цитировал закон о СМИ. Они вообще никак не реагировали. Пленку забрали.

После этого Алексей еще несколько дней работал на месте падения. Именно после него журналистов стали пускать за оцепление, с чем связана еще одна история. Алексей фотографировал прямо перед самым оцеплением, вплотную к людям, стоявшим в оцеплении, поскользнулся на ледяной дорожке, оставленной брандспойтами, и на пятой точке проехал за оцепление. И тогда Владимир Якубовский, увидевший это, махнул рукой и сказал что-то вроде: «Да пусть работает, теперь уже все равно!» Еще смешнее было то, что первыми на это отреагировали телевизионщики CNN. Три человека (съемочная группа) слаженно, одновременно плюхнулись на ближайшую ледяную дорожку и поехали за оцепление, как по горке.

Метки:
baikalpress_id:  22 622