Мужики, пожалейте себя!

54 года мое здоровье особо не беспокоило меня, за исключением зрения. Стал плохо видеть — сначала одним глазом, затем другим. Но речь идет совсем о другом. О сердце, о нашем пламенном моторе. Живя в городе, стал обрастать лишним жирком. Малоподвижный образ жизни, пивко и хороший аппетит состарили меня быстро и сделали слабым и малоподвижным. Стали появляться слабость и отдышка. Переехав в деревню, за один год ликвидировал все эти «архитектурные» излишества. Это стоило определенных усилий, но я ни о чем позже не жалел. Стало легче дышать, нагибаться, двигаться, появилась гибкость и сила в мышцах. Мог часами без устали махать косой на сенокосе, ворочать мешки с картофелем, колун при колке дров был уже не таким устрашающим.

Пристрастился к горному восхождению — не к альпинизму, а просто к ходьбе по горам, благо таких у нас в Тункинской долине много. Ходьба по пересеченной местности и сейчас доставляет огромное удовольствие, но темп уже выдержать невозможно. Полный отказ от курения и алкоголя еще 15 лет тому назад должны бы придать дополнительный импульс, но этого я не почувствовал, хотя чистые легкие — это совсем иное, чем у курильщика. Почувствовал я совсем иное. Когда в стране разразился страшный кризис, началась непонятная перестройка, затем загадочная «прихватизация», стал замечать, что эмоции стали давить на сердце: учащается дыхание, пульс. И однажды, по пути заехав в поликлинику и замерив давление, от терапевта узнал, что у меня гипертония, а за этим нужно оптимально следить.

Как обычно делает российский мужик, я махнул рукой на предупреждения врача, продолжал жить по заведенному порядку. Наказания за беспечность долго ждать не пришлось. Начавшийся сенокос, копка картофеля — все это сопровождалось нервными срывами, волнением, подняло артериальное давление. В результате — отслойка сетчатки глаза, о которой предупреждал врач. Глазные доктора приказали ограничить физические нагрузки. А как это можно сделать, живя в деревне? Ведь сама деревенская жизнь — это борьба за выживание. Борьба 24 часа в сутки!

Через год наступила слепота и то, чего вам не желаю, мужчины, — инфаркт миокарда. Это произошло еще раньше, но я не придал этому значения. Как-то подняв и хорошо встряхнув мешок с комбикормом, я вдруг очутился на полу. Внезапно ослабели руки, прошиб холодный пот, пронзила боль в левом плече, под лопаткой, занемел затылок и похолодел язык. Страх, какой-то животный страх сковал волю. Кое-как собрав силы, я добрел до койки. Двое суток лежал неподвижно. Боль прошла и больше не напоминала о себе более года. И вот однажды, поработав во дворе ломом, почувствовал нечто похожее. Придя в дом, лег на диван, чтобы перевести дух, и даже взял в руки газету, но почитать не пришлось. Сильная боль, которую я еще никогда не испытывал, сковала грудь, а потом и весь организм. Снова повторилось то, что я однажды испытал, но гораздо сильнее.

Вызвали фельдшера, а затем скорую, отвезли меня в больницу в реанимационное отделение. Из дома меня выносили на носилках. Представляю зрелище со стороны: здоровенный 100-килограммовый мужчина на узких носилках — и беспомощный как ребенок. Так впервые появились седые волосы. Десять суток меня выхаживали в реанимации, любое движение вызывало боль, отдышку и аритмию. Ночью, когда сползало одеяло, я замерзал в общем-то теплой палате, тревожно жужжал зуммер — и персонал склонялся надо мной.

Жизнь стала как на вокзале — ожидаешь прибытия. Чего? Сами догадайтесь. Еще в реанимации хирург Владимир Анатольевич Подкаменный предложил мне срочно прооперироваться, но стоящий за его спиной лечащий врач подавал мне какие-то знаки, и я понял это как отказ. Своим отказом я нанес обиду хирургу, а еще большой вред себе. Моментальная операция помогла бы сердцу — наверное, не было бы рубцов. Заботу лечащего врача я понял позднее.

Они боялись, что я умру на столе и испорчу им показатель в отделении. Так я получил еще один урок, но ценой своего здоровья. Месяц я пролежал в кардиологии. Доктора делали мне коронарографию и дали заключение: до осени полечиться, окрепнуть и, если хочу жить, явиться на операцию осенью. А до осени жить, соблюдая все предписания врачей. Жить, честно говоря, хотелось, поэтому пришлось быть дисциплинированным.

Кое-как дождался октября и с тревогой на душе поехал в больницу. Владимир Анатольевич сразу же узнал меня и с легкой иронией спросил: «Ну как, готов?» — «Конечно!» Что я еще мог ответить? Меня госпитализировали, и почти три недели я проходил обследование. Все это можно было пройти и быстрее, если бы имелись деньги, а так приходилось ждать очереди — это работала наша российская система, а она давит даже самих медработников.

Легче попасть на прием к профессору, чем к рядовому специалисту. Очереди даже там, где их и быть не должно. За время пребывания в кардиологии познакомился со многими такими же добровольцами, как и сам. Общение и наблюдение дали свою характеристику. Плоды наблюдения не утешительны. Мужики, мы не жалеем себя! Почему-то это считается неприличным, а результате страдания. По своей беспечности мы заставляем страдать своих родных и близких, даже тех, кто живет на другом конце страны.

Наконец подошла моя очередь на операцию. Как и положено, не без труда привел себя в порядок (сказалась слепота). Собрал в сумку вещи, прикупил лучшие медикаменты и приготовился к утреннему рейсу на каталке. Утром спокойно, без мандража разделся догола, лег на каталку и поехал туда, откуда жизнь начинается.

После очнулся в реанимации, чувствовал, что задыхаюсь. Оказалось, что я подключен к искусственному дыханию и мое дыхание не совпадает с предложенным, но сориентировался быстро и стал дышать в унисон. Была боль, но не в одном месте, где вроде бы ожидал, а общая в районе груди.

Через два дня из реанимации — в палату. Половина всех уже знакомые. Те, которые уже отдышались после операции, подшучивают и дают советы. Мысль одна: раз выжил, значит, будем жить. Самочувствие пока оставляет желать лучшего, но это уже жизнь, новая жизнь.

Вот тут Владимир Анатольевич и проявляет свой характер. Спуску нашему брату не дает. Никакого послабления. Он может на следующий день, как ты перевелся в палату, строго спросить: «Почему небритый?», и ты тут же понимаешь: вот оно — после. За кажущейся суровостью виден специалист, который своим сердцем тоже болеет за тех, кому дает вторую жизнь. И дай Бог, чтобы его сердце не дрогнуло, а продолжало работать, вытягивая нас с того света.

Через десять дней после операции выписался домой. С выпиской еще не все заканчивается. Дома долго приходится лечиться, при этом соблюдать режим и следовать предписаниям врача. Это уже другая жизнь, и она ничуть не легче той — до операции. Нужно строго по схеме и в нужном количестве принимать лекарства, иначе... Вот это «иначе» и заставляет смирить гордыню и оформить инвалидность, встать в очередь и ждать. Ждать, когда Федерация перечислит деньги региону. Ждать, когда область перечислит аптекам. Ждать, когда аптеки оплатят счета производителям. Ждать, когда лекарства поступят в аптеку. Это и есть жизнь «после». Чтобы жить в такой обстановке, нужно хорошее здоровье.

Здравомыслящий мужик, прочтя эти строки, поймет, что лучше не доводить себя до этой жизни.

А как жить дальше, можно прочитать в книжке В.А.Подкаменного, но это будет уже после. Тем же, кто желает пожить подольше без этого «до», нужно пообщаться с теми, кто эту науку ценой своего здоровья прошел, и сделать вывод.

Может быть, в этом нам поможет газета, которую мы почти все читаем, даст возможность пообщаться на ее страницах. Тема на сегодня очень актуальная.

Готов ответить на ваши вопросы. Мой адрес в редакции.

От редакции

Дорогие друзья, мы опубликовали письмо нашего читателя, так как посчитали, что этот крик души должен быть услышан большой аудиторией. Действительно, сколько бы врачи ни предупреждали нас о том, что нужно поберечь себя, многие, подобно нашему читателю, не видят никакой опасности в своем образе жизни, пока не замаячит реальная угроза не только здоровью, но и жизни. Особенно ценно то, что наш читатель обращается к мужчинам, ведь известно, что, пока гром не грянет, русский мужик не перекрестится.

Берегите себя, мужчины!

Загрузка...