Маньяк Кулик помогал поймать ростовского коллегу Чикатило

Четверть века назад началась криминальная карьера самого известного маньяка в истории Иркутска

Василий Кулик, врач скорой, был сексуальным извращенцем с огромной потенцией, которая переросла в жажду бескровного убийства маленьких детей и старух и грозила скоро превратиться в кровавые мучения для новых жертв. Кулик незадолго до задержания стал ходить с ножом и описывал на следствии, что готов уже к крови — резать тела убитых на куски. Однако случайные прохожие поймали его, и в 1989 году Кулик по приговору суда был уничтожен как существо нечеловеческое.

Нелюбовь

Родившегося Кулика не любили. Мать его, директор иркутской школы, на допросах отстраненно говорила об этом ребенке, которого они назвали Васей. Она поведала следствию о словах врача Шергиной, пророчившей рождение нечеловека от этой патологической беременности. Роды продолжались неделю. «Мы этого ребенка не купали, — говорила Федосья Степановна. — Только в шесть месяцев ребенок, которого мы назвали Васей, стал походить на ребенка».

До двух лет директорша практически не подходила к малышу. Нянчился отец. «С года Васю отдали в ясли, с этого возраста до трех лет он каждую ночь не спал... Около 1,5 года пытался заводить патефон. Думали — лунатик, и муж носил Васю к профессору Сумбаеву. Тот сказал, что сын просто любознательный. Сын продолжал бодрствовать по ночам, не давал спать, меня это настолько раздражало, что я сына била, муж его защищал...» Отец избил Васю позже, когда он в первом классе ударил по зубам одноклассницу и повредил ей десны. Но отец все-таки любил Васю больше — он носил по ночам орущего отпрыска по ночным улицам, успокаивая. Кого, правда, успокаивал больше — жену или сына, — неизвестно.

Позже мать стала опекать Василия даже излишне. Вася рос болезненным. Позже привязанность матери к Василию закрепилась на медицинской основе — мать была больна, а сын, сделавшись медиком, мог бы ей помочь. Очень прагматично, не правда ли?

Что чувствовал Кулик к матери — загадка. Кулик-маньяк, молодой, полный сил, вел дневник, куда записывал имена своих жертв и подробно, вплоть до качества оргазма, описывал содеянное. Когда, задержав Кулика, милиция нагрянула к нему в квартиру, изъяла ножи и какие-то патроны, мать, испытывая стресс, взяла с холодильника дневник сына, лежавший там обычно, и прочитала его. В семье не практиковалось чтение чужих дневников, и Вася не прятал свой хронограф. Этот случай стал исключением. Прочитав, мать сожгла всю «творческую биографию» отпрыска. О чем потом и заявила следствию: сожгла, потому что никто не должен был прочитать это.

Было ли там записано что-то про нее? Когда следователь Китаев допрашивал Кулика, он задал провокационный вопрос: а не думал ли он совершить с матерью то, что делал с другими старухами? Кулик ответил слишком эмоционально. Обычно он был очень спокоен. Почему ему хотелось насиловать старух, он на следствии не объяснил. Тогда как относительно детей в протокольных записях есть фраза Кулика: «В своих мыслях я часто сексуальные сцены с детьми связывал с конкретными местами, улицами Иркутска, эти места мне хорошо были известны с детства...» Все — из детства?

Первое: жертвы и любовь

Первые победы пришли к Васе в секции бокса, где он оздоровился и натренировался: теперь он мог постоять за себя и в школе, где над ним подтрунивали.

Первый опыт жестокости — во дворе, где подросший мальчик Вася вешал с приятелем кошек. (Потом, повзрослев, подписывал записочки жене как кот — пририсовывая себя в виде кота в очках и с усами.)

Первый интимный опыт — со случайной взрослой знакомой в ее квартире. «Особого удовлетворения я не получил».

Первый нестандартный по советским меркам половой контакт — анальный — Кулик получил в колхозе, где студенты убирали картошку: с буряточкой, похожей на мальчика, по ее же предложению (все его жертвы впоследствии будут изнасилованы таким образом).

Первые эксперименты с насилием над женщинами — в мединституте. Он составлял снотворные снадобья, приглашал на природу однокурсниц, те пили снадобья вперемешку со спиртным — и даже те из них, кто отказывался составить Кулику сексуальную партию, сопротивляться не могли. Никто, правда, не заявлял на насильника, помня происходящее после выпитого плохо.

Первая серьезная травма — в студенчестве: возле Центрального рынка хулиганы-подростки ударили его обрезком трубы по голове и ограбили. После этого момента Кулик начал желать детей и не желал женщин. «И последние лет 5—6 (после травмы головы) меня регулярно посещают мысли сексуального характера, где я совершаю половые акты с детьми. Вначале я думал только о девочках, потом и о мальчиках, а также о старушках...»

У него и потом были любовницы. Была даже слепая девушка, которую он перевел через дорогу и зацепил своим задушевным мягким голосом. Дамам нравилась его прекрасная потенция. Но для него все это было не так. Он оставался внутренне холоден.

Первая попытка «ухлестнуть» за ребенком — после травмы. Встреченную на улице девочку, четвероклассницу Василину, он пытался обаять записочками и игрой. Но в подвал затащить не смог. Через полгода Василина сообщила об ухаживании маме. Мама заявила в милицию. Милиция проблемой для общества студента Кулика не сочла, а записочки потеряла.

Первый, он же единственный брак — с будущим юристом Мариной, девушкой из Северобайкальска. Марине было приятно обеспеченное положение его семьи, сам Василий нравился. К жене он охладел быстро: «Ведя половую жизнь с женой, я мысленно желал маленьких девочек».

Первая попытка изнасилования ребенка — когда жена была в роддоме, куда он строчил милейшие записочки: «Привет, Кыска!!! До кончика твой (но не более)». Записки писал ежедневно, по несколько штук...

Будущий доктор заканчивал институт.

Равнодушный доктор Кулик

Мир Кулика был отупляющее равнодушным. Люди были для него объектами — либо мешающими жить, как больные, либо объектами желания — как жертвы. Врачом он стал скорее случайно — из-за отсутствия цели, средних способностей, кое-как проявляющихся в химии и биологии, из настояния матери, мечтавшей, чтобы сын вылечил ее диабет: «Я посоветовала ему идти учиться в мединститут, это профессия гуманная». Гуманист Вася писал некоторое время спустя в записочке жене, скучающей в роддоме: «Учеба моя успешно идет к своему печальному завершению — чтобы из моей персоны вышел хоть какой-нибудь продукт цивилизации».

Печальная учеба скоро сменилась тоскливой медицинской практикой. Нет нужды выдумывать, каким этот «продукт цивилизации» был доктором. За несколько месяцев до расстрела, сидя в камере, он делал записи в тетради (тетради, дневники были слабостью маньяка) о начале и принципах своей работы на должности участкового. Из этих записей явно видно, что крайняя степень равнодушия уже тогда похоронила в нем человеческое. Осталось только торчащее в этом море равнодушия болезненное эго.

«После института меня направили участковым терапевтом. Сразу понял: мое дело крайне опасно для здоровья — не столько населения, сколько моего... Завел такую систему лечения: от головы — анальгин, от горла — стрептоцид, от сердца — валидол и нитроглицерин, от живота — таблетки с красавкой, от давления — папазол, от печени — но-шпа. Начал приводить систему в жизнь. В первую очередь сдались и ушли в «небытие» самые тяжелобольные бабушки и дедушки, пополнив журнал «безвозвратных потерь» участка. Стало легче. Но еще находились люди, которые добирались до меня. Пришлось резко изменить тактику. После допроса больных я не стал сразу же ляпать рецепты и больничные, решил, что для этого существуют и узкие специалисты... При этом учитываю, что узкий спец принимает не каждый день, очередь к нему — как к министру... Но и если спец не промах, то отсылает прорвавшихся к нему на специфическое исследование... Неизвестно, когда мой страдалец вновь появится на пороге моего кабинета. Самыми крепкими оказываются пенсионеры. С молодыми проще — пока они бегают по всяким специалистам и анализам, глядишь, выздоровеют. А если упадут, то скорая в больницу спишет, все с моих плеч долой. Пенсионеров в больницу не берут, им скорая стимулирующий укол сделает — они снова бегоспособны. Носятся бедолаги пенсионеры, пока где-нибудь на улице не рухнут. А если выживут, есть верный способ направить их в онкодиспансер...

Дело пошло. Сижу весь день приемный, пишу хорошие отчеты о снижении заболеваемости на участке... Самое главное в моем деле — чтобы больной ушел из бренного мира не с территории участка, а откинулся где-нибудь на улице или на больничной койке, тогда это уже не моя участковая промашка...

Мои горе-больные по другим участковым разбежались... К кому больные рвутся, не завидую. Похудели, бедные, больше ставки не тянут. А начальство их везде и всюду нехорошими словами поминает — вот к чему приводит душевность к больным. Да и сами душевные участковые очень скоро вливаются в ряды больных. Благо я этого избежал».

Патологически недушевный, безжалостный (собака, которую он вылечил во время докторства, вряд ли может служить оправданием — это скорее исключение, дающее материал к размышлению о сущности маньяка), Кулик ловко вписался в равнодушную систему советской медицины. Потом он перебрался в скорую — списывать людей в больницу.

Обаяние маньяка

Ко времени начала докторства приурочено и начало его «творческого пути».

Весной 1982 года по дороге к сестре он заманил в гараж на Синюшиной Горе маленькую девочку. Изнасилование, задуманное экспромтом, получилось. С тех пор охота и происходила экспромтом — он желал и тут же получал. Такова была его игра. Потом, на следствии, Кулик не мог вспомнить всех случаев.

Сначала он просто насиловал девочек из школ в центре города. Насиловал старушек, которые были его пациентками. Потом захотел еще и мальчиков. Но никто не заявлял на насильника. А потом, когда следствие развернулось, к тому же оказалось, что процент уже до него растленных школьников переходит все мыслимые советские пределы — когда милиция начала искать поруганных детей, медики пришли в некоторое замешательство, поскольку девочки не были девственницами, а мальчики вступали в гомосексуальные контакты. Практически все названные Куликом эпизоды изнасилования не были доказаны. Первый эпизод, которым открылось дело Кулика, — изнасилование восьмилетней Маши, которую он знал. Машу он отпустил. И опознала она его спустя несколько лет — ее разыскали следователи. Отпустил и следующую — восьмилетнюю Таню. Оставил в живых и мальчика Толю, который родителям все рассказал, но те постеснялись идти с таким в милицию.

Кулик продолжал «маньячить». И скоро вырвались наружу еще более затаенные и опасные желания. «...Эта мысль меня стала посещать с 1982 года. Я в своих раздумьях часто представлял, что убиваю партнера ножом, но при этом не представлял себе вида крови. В общем, я постепенно, раз за разом, приучал себя к мысли, что партнера придется убить, придушить, чтобы не было крика. Были случаи у меня, что дети от боли начинали кричать, и я в испуге их оставлял. С 1984 года я стал убивать лиц, которые были объектами моих сексуальных желаний. Во время половых актов я их душил, чувствовал судорогу тела партнера, конвульсии, испытывал при этом большое удовольствие, неведомое ранее. С того периода я оканчивал половой акт тогда, когда мой партнер был уже мертв, то есть я убивал партнера во время полового акта». С 1984 года Кулик стал убивать. Сначала старушек, потом и детей.

Вопрос, который ставит в тупик многих: как удавалось маньяку заманивать детей? Он не тащил их, они шли за ним сами. Кулик обладал неким обаянием, которое располагало к себе детей, странным голосом, мягким, с женскими нотами, который убаюкивал бдительность ребятишек. К тому же отличался недурной наблюдательностью — он легко вычислял доверчивых детей, которые не были обременены особенным присмотром взрослых. Охотник чувствовал жертву. Тех, кто отказывался посмотреть собачку или поиграть в штаб, он не неволил, отпускал обычно сразу. Правда, после того как в 1984 году он начал убивать, дети перестали доверять ему.

Старухи же доверяли ему потому, что он был доктором.

Способ убийства, который выбрал Кулик, был бескровный — он душил старух и детей сильными руками боксера.

Жажда запретного

Сначала он желал просто насилия, потом желал запретного в советском обществе анального секса, потом маленьких девочек, потом возжаждал старух. Старухи были уже не только против Уголовного кодекса — а против жизни вообще, старухи ведь были умирающими существами. «...У меня имелась записная книжка «Полевой дневник», в него я заносил фамилии старушек, которые меня заинтересовали. ...Часто я мысленно прокручивал в голове сексуальные сцены, связанные с тем, как я вступаю в половой контакт с этими больными, но, будучи в обществе людей, я осознавал неправильность своих намерений, гнал эти мысли от себя. А когда оставался наедине — мысли опять приходили... При желании я мог бы реализовать довольно много замыслов по большому списку старушек».

Но желание его распространилось дальше — на мальчиков, на свой пол. Потом он захотел убивать — заканчивать акт надругательства в момент смерти жертвы от удушья. К тому времени, как его поймали, он стал применять нож. И говорил, что у него начали появляться фантазии с расчленением тел. А он был целиком подвластен своей фантазии. «Примерно с год у меня в мыслях появился новый элемент — я трупы своих жертв расчленяю на куски. Летом 1985 года, когда я изнасиловал и убил в Кировограде девочку, после этого я жалел, что у меня нет ножа, чтобы расчленить ее труп, и не было подходящего инструмента для этой цели. Я считаю, что это приносило мне какое-то новое дополнительное удовольствие».

Дело Кулика

Иркутск всполошился, когда стали находить мертвых детей. Смерть старушек не вызывала бурных эмоций, они могли умереть сами, некоторые тела даже толком не обследовали. А когда в теле одной из жертв в интимных местах нашли нож и толкушку, решили, что женщина занималась самоудовлетворением. Кулика могли бы поймать неоднократно — но не поймали. Например, одна из старушек после визита доктора обратилась с заявлением об изнасиловании. Но Кулик в милиции заявил, что он врач и приходил делать укол. Уголовного дела не возбудили.

А детских трупов становилось все больше. Были и подозреваемые. И даже сознавшиеся. Гражданина Левченко, бывшего уголовника и соседа убитой девочки Ларисы, задержали в 84-м году, так как у него в доме нашли солнцезащитные очки, дипломат, красную рубашку, интересующие следствие. Гражданин Дрозд был арестован в том же году, «захотел сделать признательные показания по факту изнасилования, имевшему место на бульваре Рябикова, с целью облегчить свою вину».

Кулика поймали почти случайно. В день рождения — душегубу исполнялось 30 лет — он отправился в булочную купить хлеба для семейного торжества, а по пути сделать себе подарок — изнасиловать и убить ребенка.. Он поволок мальчика, с которым вместе покупал хлеб, на стройку на ул. Тимирязева. Но работницы столовой, которые отдыхали в конце рабочего дня, приметили это и пошли за странной парой. Увидев, что происходит, они закричали. На подмогу прибежали двое приезжих мужчин — председатель ДОСААФ Боханского райкома и его односельчанин. Они ехали домой в Усть-Орду. Кулика скрутили и отвели в милицию. 17 января 1986 г. маньяка обезвредили.

Но дело доктора Кулика юридически оказалось не таким простым — хотя, казалось бы, факты налицо. Оно попало в Иркутский областной суд в незавершенном виде. «Получив его для ознакомления и посоветовавшись со своим адвокатом, Кулик в суде отказался от всех своих показаний, мотивируя это тем, что был вынужден в силу определенных обстоятельств оговорить себя», — пишет об этом в своей книге Иса Костоев, следователь, позже поймавший Чикатило. Он приехал в Иркутск, чтобы разобраться с делом, которое могло закончиться для правосудия ничем: Кулик сочинил историю, что его отца и его шантажировали некие уголовники, которые все и совершили, и он, Кулик, якобы вынужден был все принять на себя. Он упорствовал в показаниях.

В 1987 году распоряжением тогдашнего заместителя прокурора области Юрия Чайки была создана новая следственная бригада, которую возглавил один из лучших следователей Николай Китаев. Китаев договорился об экспертизе в одном из центральных НИИ. Было вычислено биополе Кулика, его зависимость от лунного цикла — с тем, чтобы определить лучшие дни, подходящие для допросов, дни, когда он психологически слаб и готов излить душу. Через полгода дело перешло в следственную часть прокуратуры РФ. Были найдены изнасилованные, но оставленные в живых девочки. Кулику пришлось сознаться.

Кстати, Чикатило тогда еще не был пойман, а Костоев работал по преступлениям, совершенным, как окажется впоследствии, этим душегубом. И он, как говорят знающие люди, пытался работать с Куликом еще и в этом направлении — выяснить через одного маньяка сведения относительно другого. «Я хотел понять его, понять его поведение после совершения тягчайших преступлений», — напишет впоследствии Костоев. Как знать, может быть, Кулик чем-то помог поймать Чикатило.

Маньяк психически здоров

Василий Кулик никогда и ни у кого не вызывал подозрений в своей психической полноценности. Люди, знавшие его, относились к нему по-разному. Для кого-то он был скользким, вкрадчивым, серым субъектом, любившим приврать о себе и о других. Над ним подшучивали. Он в таких случаях бывал покладистым, избегал конфликта. В обществе старался сойти за своего. Другие не находили его неприятным — недаром он менял любовниц. Многие отмечали его целеустремленность, способность произвести приятное впечатление.

Кулик на следствии настойчиво повторял, что не болен. Было ли это так? Известно, что он принимал френолон — нейролептик, средство, оказывающее тормозящее действие на центральную нервную систему. Френолон обладает антипсихотическим действием, в малой дозе — транквилизируюшими свойствами (успокаивающим действием на центральную нервную систему). Его принимают шизофреники. Кулик прописал себе его сам. А за несколько месяцев до поимки он изучал учебник по сексопатологии. Значит, он признавал в себе нечто, требующее медицинского вмешательства.

Психиатры признали, что он вменяем, адекватен. Нашли у него «склонность к бесконечному обдумыванию каких-либо проблем, отчуждение, хроническое чувство дискомфорта, отсутствие внутреннего равновесия». Описали его так: «Тип антисоциального аморального психопата с выраженными преступными тенденциями».

За некоторое время до смерти маньяк попросил у следователя книгу по йоге, чтобы «выработать в себе безразличие к смерти». Правда, он был и так, казалось бы, спокоен относительно собственной смерти.

В тюрьме Кулик писал стишки, в стихах — пожелания следователям. Писал тетрадь воспоминаний. В «Басне о хитром черно-буром Лисе Сергее Иваныче и Кулике», где под Лисом подразумевался следователь, подводил итог жизни:

«Мораль простая тут: как бы лис ни притворялся,

Не сыром и лягушками, а птицами питался.

Как говорят в прокуратуре,

Что так и надо птице-дуре.

Субъект дрожал за свой объект,

И объективно — сгинул сам субъект».

Субъект сгинул в конце июня 1989 года.

Досье маньяка

Мать — директор школы № 40 в Иркутске. Отец — профессор-энтомолог, работал в сельхозинституте, затем на биофаке ИГУ, пробовал заниматься литературой. Василий Кулик, младший ребенок в семействе, родился в 1956 году. С года посещал садик № 7, учился в школе № 13, служил в армии, закончил лечфак мединститута. Работал участковым, затем врачом на скорой. Насиловал с 1982-го, убивать начал в 1984-м. За ним числится 13 задушенных детей и старух. Скорее всего, жертв было больше. В 1986-м пойман. В 1989-м расстрелян по приговору суда.

 «Если бы меня не поймали, я продолжал бы совершать убийства до сих пор».

«Но мне не жаль своих жертв, и раскаяние ко мне не приходит, как-то я не думаю о тех, кого убил».

Метки:
baikalpress_id:  8 239