Следы на снегу

Эту поездку Таня придумала давно и давно начала понемногу откладывать, собирать, копить деньги. Копеечка к копеечке. Никому ничего не говорила, ни с кем не советовалась.

Подруг у нее не было, все подруги остались как раз там, куда она собралась. Мужу рассказывать? Таня давно поняла, что мужьям ничего такого душевного, сокровенного не рассказывают. Только уж очень болтливые женщины говорят и говорят обо всем. Несут в семью разлад, совсем некстати делясь со своими мужьями всем, что приходит им в голову. Так и они потом быстро учатся, понимают, что муж тебе дан не для душевных или каких-то там разговоров. Неси ты, пожалуйста, молча свои пустяковые, совсем нестрашные тайны и секреты, целее будешь. Твое — оно и есть только твое. Вот и у Тани город ее детства был только своим. Она как-то заикнулась мужу о том, что все самое лучшее у нее было и осталось там, в юности, но по равнодушию, с которым он встретил ее признания, Таня поняла — молчи.

Да, собственно, в чем ей признаваться? В том, что там далеко остался мальчик, которого она любила первой своей любовью, а он взял и женился на ее безмозглой приятельнице? Таких даже в подружки не берут. А он женился и живет с ней, и дочка у них. Кто-то даже потом говорил, что девочку Таней назвали. И Таня потом ходила важная-важная, загадочно улыбалась. Но слух оказался неверным, никакая девочка не Таня, а вовсе даже Аня. Одна буква оказалась лишней. Аней, кстати, как раз и звали ту ее приятельницу, не ставшую ее подругой, зато ставшую женой того мальчика. И так далее, и так далее.

Вот так легко сказать — собралась, накопила денег. Да на такие деньги в хорошую загранку можно съездить. И как скопить такие деньги в семье, расходов — тьма, хоть заэкономься.

И все прозрачно, как в чистейшем аквариуме: сколько заработали, сколько потратили, сколько отложили. Значит, приходилось изворачиваться, врать, что за грошовую покупку пришлось выложить два грошика. На чем-то экономить, на всем экономить. И уже азарт! И она так ввязалась, что не замечала, что мелкое ее каждодневное вранье стало стилем ее жизни. Правда, иногда она чувствовала себя чуть ли не воровкой. Но успокаивалась быстро, говорила себе: им же — подразумевалась семья — лучше, если она съездит и успокоится. Да, она отрывает от семьи и детей, но потом ей станет лучше, она вернется веселой и счастливой, в доме наступят мир и спокойствие. Да и муж у Тани не жлоб и не зануда, нет и не было в нем никогда той мелочности, с которой некоторые мужики требуют от своих жен отчета по самым пустяковым покупкам. Ну, потратили они в этом месяце больше, чем планировали. Ну и что? На хлеб и воду перейти?

Тем более что летом дачку сдавали. Дачка у моря — это самый хороший заработок, который можно придумать. У них в городе практически все так и живут. Сами ютятся по летним кухням и сараям, а квартиры сдают. Ругают приезжих, костерят их на чем свет стоит, а убери всех гостей из города — кто с чем останется? В нищете у самого синего моря? Таня море не любила, только с детьми и выбиралась на пляж, когда дети были совсем маленькими. Cчитала минуты положенного купания и ни минутой позже не задерживалась здесь, среди праздной гомонящей толпы, тащила упиравшихся детей домой, уговаривала, упрашивала. Да, собственно, все жители их городка не купались, не загорали, смотрели с презрением на обгоревших отдыхающих. А сами от солнца прятались в темных квартирах. Овощи-фрукты все местные старались покупать у знакомых, и даже ходить на базар в курортный сезон считалось чем-то немножко стыдным. Такая жизнь. Со стороны этот местный гонор выглядел, наверное, смешно, но все местные изо всех сил старались скрыть зависть к этим приезжим. Все приезжие почему-то считались богатыми, и заставить их побольше потратиться — это их такой местный шик. Но Таня так давно здесь жила, что давно считалась своей и давным-давно приняла нехитрые правила местной игры «обмани приезжего». Она лениво ругала и отчитывала жильцов, грубо пихала локтем курортников, и особенно курортниц, встречаясь с ними на базаре, в автобусной давке, возмущалась ценами, традиционно взлетавшими к середине мая. А сама мечтала, чтобы вдруг пошел снег. Прямо на эти пальмы, туи и кипарисы. И из крана вдруг потекла бы нормальная вода, которую можно пить. Снег бы падал, вода бы текла, и время вернулось бы в далекое детство. И Таня, в серых валенках и кроличьей шубке, идет по широкой улице, по тропинке, вдоль синих хрустких сугробов. А елки — по всему городу, просто так растут и растут себе. И не только к Новому году.

И эти елки, и сугробы, вся чудесная декорация детства, даже их с матерью покосившийся домик в пригороде. Эти воспоминания вызывали слезы и радость, и печаль, и снова слезы, и ничего плохого не помнилось.

И когда пришло время забирать мать к себе, продавать старый дом, все продавать и со всем навсегда прощаться, плакала она горькими слезами. А мать смотрела на нее удивленно и все торопила, и вообще Таниной матери хотелось все бросить, весь старый хлам. «Если уж решили — то…» Да, мать долго болела и привыкала к местному климату, море ее не радовало. Но Таня выманивала внуками. Но Танины дети к тому времени уже подросли и не нуждались в обременительной опеке странной бабки из какой-то Сибири. Про мамину любимую родину слушать было скучно. Какой-то там снег. Какой снег? Когда вот оно — море. И пальмы, и туи, и цветущие магнолии, и кипарисы. И вся-вся жизнь под горячим солнцем. Но все как-то устроилось, спасибо Таниному муж, его равнодушию всегдашнему. Такой характер и нежелание ни во что вмешиваться. Все идет и идет. Им в семье хватало Таниных взбрыков, когда летела посуда и соседки выскакивали на балконы, чтобы поучаствовать в скандале. И кричать Таня умела так, что ей завидовали торговки с рынка.

И вот, наконец! Билет в руках, сумка собрана. Быстрые поцелуйчики — посидим на дорожку, до скорого, до скорого.

Никого она не предупредила о своем приезде, тряслась в вагоне и мечтала, мечтала, и представляла лица подруг, когда она позвонит в дверь… Она позвонит, и начнется счастье. Охи, ахи, восторги, и они упьются шампанским. И про шампанское — это первое, что приходило в голову. И надо было съездить в Цинандали, чтобы привезти нормального вина, а она так и не собралась. Но все и без вина закружится, закрутится, все бегом. И все надо успеть, всех увидеть, всех обнять, насмотреться. А там… кто знает? Может быть, продать дачу и купить здесь домик у озера? И ездить сюда каждое-каждое лето? Или осенью? Или вообще зимой? Затопить печку, заварить чаю с чабрецом? И просыпаться счастливой?

Чрез неделю Таня уже ехала обратно, практически не истратив денег, которые она так долго откладывала, копила. И не было обид, было странное чувство не разочарования, а стыда. Словно явилась она без приглашения в чужой дом, а ей не открыли. Крикнули из-за двери: «Вы нам лично не знакомы, катитесь, девушка!» Вот и подруги ее не узнали и не захотели узнать, Таня видела по их лицам, что не нужна она здесь никому, всем в тягость, некстати. И у них в этом городе настолько своя, отдельная от Тани жизнь, словно говорят все на чужом языке, а Таня ни словечка не понимает.

И если ты, Таня, начнешь задавать вопросы, то никто тебе не ответит, словно нет тебя, голоса твоего нет, и твои воспоминания тебе только приснились.

И никто не ответит, не вспомнит, не засмеется. Тебя нет в памяти этого города. И уже начинают смотреть на часы и ждать, чтобы ты убралась, уехала, смылась к своему самому синему морю. Только одна особа, даже не подруга, а вообще знакомая знакомой, взяла и прямо спросила: «А почему ты никого никогда не позвала к себе? К этому самому морю? Почему никто из твоих друзей никогда у тебя не был? Никто не видел твоего моря, не возил детей к пальмам и цветущей магнолии? Не ели они алычу и персики и не пили кофе на твоей набережной?» Нет, ее никто не гнал. Встречали, улыбались, предлагали чаю и супу, кедровых орехов и малосоленого омуля, но было и видно, и ясно, что никто ее здесь не помнит. Той самой памятью сердца, для которой неважно, как давно вы не виделись — неделю или десятилетие. Никаких отзвуков. Нет у тебя, Таня ключа, чтобы открыть тайную дверь. Хоть сколько причитай, умоляй и кричи: «Вот она я! Приехала! Вернулась!»

И ты вернешься к своему синему морю, заживешь прежней жизнью, ожесточенно ругаясь с дачниками и квартирантами, требуя платы вперед. Станешь ждать лета, чтобы заработать, ждать зимы, чтобы отдохнуть от заработков. Ждешь, ждешь… Целую жизнь ждешь, что кто-то приедет, кто-то вернется. Ты на берегу, а там, вдали, осталось детство, и бежит твоя юность, и кто-то кричит и зовет тебя. Девочка в серых валенках, в серой кроличьей шубке идет и уходит по узкой улице.

И сугробы отсвечивают синим, и красное солнце светится среди елок и сосен. И ты плачешь от счастья, что все это было. И следы на снегу теряются, исчезают. Все следы на снегу.