Семейные истории советских времен

Про сапоги

Рассказала мама. История давняя, сорок с лишним лет ей, и по тем временам, может, совсем даже неудивительная. В 1973 году (мне было года полтора) наше семейство перебралось в Иркутск. До этого мы жили в новосибирском Академгородке, очень замечательное место. Но об этом я это уже позже узнала. А переехали потому, что папе предложили в Иркутске «науку двигать». Надо отметить, что был выбор — Дубна или Иркутск, но перевесил Байкал и Иркутская федерация альпинизма (мой папа — романтичный и непрагматичный человек). Вот так и получилось, что один из вновь переехавших молодых специалистов (то есть мама) остался временно без работы. Почти одновременно с нами из Новосибирска же переехала семья папиного сослуживца и, по стечению обстоятельств, поселилась в одном доме с нами. Происходило все зимой и зима была не та, что нынче, лютая такая.

В один прекрасный момент жена этого сослуживца собирается в командировку в Киев. И тут выясняется, что у неё нет зимних сапог. А у мамы моей — есть. Но — одни. Мама рассуждает так: на работу мне пока ходить некуда, а до магазина я могу и в туфельках на микропоре сбегать. И отдаёт свои единственные сапоги, в феврале, своей, скорее, соседке, чем подруге! Потом правда выяснилось, что бежать до магазина надо быстро, иначе все, что выше подошвы, при —25С сильно мерзнет. А вот в Киеве, наоборот, выдалась в ту пору слякоть и распутица, и сапоги мамины после поездки пришлось выбросить. 

Про котлету в салфетке

На исходе 1994 года по решению семейного совета пришлось мне отправиться в Германию, по очень невеселым семейным обстоятельствам. Снарядили меня гостинцами — мешок целебной травы и сумка, набитая трёхлитровками с вареньем. Малиновым, клубничным — настоящим, какого в Германии вовек не сыскать! В то время визы трудно доставались: надо было заранее переправить документы в Москву и по прошествии некоторого времени самому приехать в посольство, заплатить 20 марок и получить визу. Переправа документов состоялась, как и положено, заблаговременно, с помощью хорошего папиного друга дяди Бори, и вот я, полная надежд на благополучный исход всего дела, прилетела в Москву. 

Остановилась у знакомых на Павелецкой. Визу получила на раз-два, билет в Берлин купила по льготному молодежному тарифу, а поэтому была горда собой чрезвычайно — все сама сделала, как большая. Еду вот. Видимо, в этот момент я чуток расслабилась, и, по закону подлости, сразу получился сбой. Утро отъезда прошло неспешно, хотя добираться предстояло на метро с пересадкой на Речном вокзале (аэроэкспрессов в ту пору ещё не изобрели). В полет я отправлялась из Шереметьева-2. Ко всему прочему, какая-то неведомая сила побудила меня оставить все деньги у этих самых знакомых. «А чего зря с
собой таскать, заберу на обратном пути», — рассудила я.

Вышла в темное предрассветное время, волоча сумки с вареньем, в дубленке в пол и норковой формовке. Для начала я застряла в метро, ненадолго вроде бы, но, как выяснилось, этого оказалось вполне достаточно. Затем как-то уж очень долго и нудно автобус вёз до Шереметьево. Потом я встала не в ту очередь на регистрацию. Одним словом, когда я все же опомнилась и прискакала на подгибающихся от дурных предчувствий ногах к своей стойке, она (стойка) уже перестала быть моей. Меланхоличный человек в форме, сидящий там, сочувственно предложил отправить меня в Стокгольм — это все, чем он мог мне помочь. Варенье чуть не выпало из рук, губы предательски затряслись, и я была готова разразиться потоком слез, но тут пальцем было указано в направлении некой двери, за которой меня ждали ответы на все вопросы.

За той самой дверью милая женщина объяснила, что я могу поменять свой 10-ти часовой билет на рейс в 14.30. И вот я лечу к кассам, по пути задевая полами дубленки прилично одетых людей, выезжающих за границу. 

У кассы с «девушкой» стоял и любезничал (да-да, именно так!) какой-то хлыщ, в котором я узнала артиста Верника. Подивившись ровно секунду, я бесцеремонно вторглась в их беседу, и дрожащим голосом поведала о своем несчастье. Верник, брезгливо покосившись в моем направлении, произнес что-то вроде того, что люди разговаривают. Я покорно смолкла, но Верника с тех пор недолюбливаю.

Когда я дождалась окончания милой беседы, меня ждал новый удар: оказывается, по причине упомянутого молодежного тарифа я не могла просто поменять билет, я должна была доплатить 30 долларов. Но ведь три часа назад я рассудительно оставила все деньги у своих московских друзей, взяв горсть мелочи на метро!

Мысли метались в моей голове в поисках выхода. И вот я бросаю сумки прямо посреди аэропорта и бегу со всех ног к телефонным будкам, набираю дяди Борин номер и истошным воем плакальщицы заклинаю его бросить все дела и ехать, ехать спасать меня, причем через Павелецкую, чтобы забрать мои деньги. Вопила я громко. Разбуженный и испуганный дядя Боря, заверил меня, что все сделает как надо.

Я повесила трубку, шумно выдохнула, вытерла глаза и нос и торжественно проследовала к операторам — заказать разговор  с Германией. Ведь в это самое время в Берлин уже мчался мой чудесный родственник из славного города Вольфсбурга — встречать меня.

Когда к телефону подошла моя тетя, я веселейшим тоном объявила ей о том, что я опоздала на самолёт, но все уже замечательно утряслось и я скоро все-таки прилечу. Операторы поглядывали на меня с опаской: со стороны такие резкие перепады настроения от истерики до смеха, наверное, походили на весеннее обострение.

И тут я вспомнила, что где-то там стоят мои сумки и надо бы их найти. Никто на них за это время не польстился, к тому же они были жутко тяжелые, примерно, как сейф. Через пару часов я услышала, как по громкой связи меня персонально приглашают к справочному бюро. Смотрю — это мой спаситель с заветными баксами:

— Привет, — буднично говорит дядя Боря, — на, тебе тут твоя хозяйка с Павелецкой передала.

И достает из кармана котлету в салфетке.

Иллюстрации: 

В детстве Наташа очень любила рассказывать небылицы
В детстве Наташа очень любила рассказывать небылицы
Загрузка...