Счастливые люди

Тридцать первого работали до обеда. Только какая там работа, все вид делали озабоченный и деловой, когда кто-то из начальства заглядывал к ним проверить, все ли на месте.

Наконец, и начальство отбыло, важно пожелав дальнейших успехов в труде и счастья в личной жизни. За пять минут в конторе стало пусто. Паша Семенов, сохраняя на лице озабоченное выражение человека, которого где-то давно ждут, сбежал по лестнице, вежливо раскланялся с коллегами и, обогнув остановку, где кучковалась их конторская молодежь, поверну за угол, решив пройтись. Домой идти не хотелось. Он представил, как он входит в дом, как видит Ирку, бестолково снующую по квартире с пылесосом. Ира посмотрит на него изучающим взглядом и тут же насует кучу совершенно никому не нужных поручений. А дети будут кричать и болтаться под ногами. Телевизор на полную катушку, пылесос и все, что может гудеть, греметь, литься из крана, — все составит обычную фонограмму, на фоне которой живет их семейство. Паша Семенов любил свою семью, но уж больно тяжело последнее время давалась ему эта любовь. Много потому что было ругани. Как начали в ноябре, так весь декабрь и проругались. Тогда, осенью, поехали на дачу, Ирке вдруг втемяшилось в башку приготовить дом к зиме. Она, никого не спрашивая о планах на выходные, собрала упиравшихся детей, а Пашу так просто поставила перед фактом: «Ну, что сидишь? Собирайся, едем на дачу!» Всегда так — в приказном тоне. И попробуй вякни что-то против, тут же слезы, обиды, в ванной закроется на целый вечер с телефонной трубкой и начнет методично обзванивать всех подряд подруг, жалуясь на мужа — тирана и садиста.

Паша не был ни тираном, ни садистом. Он вообще считал себя среднестатистическим человеком, у которого, может, только характер чересчур мягкий. Но долго ссориться и отстаивать кукую-то свою, несуществующую точку зрения ему было просто лень.

Проще было согласиться, кивнуть, а если настроение соответствовало, то даже ответить Ирке какой-нибудь банальностью, вроде «слушаюсь, товарищ командир». Ирка от его заурядной шутки, если не становилась добрее, то, во всяком случае, список поручений существенно сокращала. А спорить бесполезно. Вот он же говорил: «Ира, зачем нужна эта поездка?». Но Ира, насупив брови, сказала: «Надо». «Кому надо?» — буркнул тогда Паша, но они все равно поехали. По дороге молчали. Потом детям надоело молча глазеть по сторонам, они завели свою дежурную перебранку, когда сестра кричала брату — дурак, а младший брат отвечал сестре — сама дура. Паша дипломатично не вмешивался. Первой не выдерживала Ира, встревала в разговор детей, учила манерам, учительским голосом приводила примеры, заканчивалось все обращением к Паше:  ты отец или не отец? Скажи им! И так далее и так далее. На даче они бестолково слонялись по участку. Потом Паша, закутавшись в старые пуховики, сидел на веранде. Ирка хваталась что-то убирать, мыть, чистить, требовала, чтобы ей нагрели воды. Дети просили есть. И когда, наконец, вся привезенная с собой еда закончилась, Ирка и велела всем собираться. Устали они тогда. Паша думал: вот приедем домой, завалюсь спать. Но Ира тогда отправила его в магазин, сунув в руки огромный список самого необходимого. Вот такой была осень, такой же бестолковой началась зима.

Паша старался настроить себя на праздники. Даже походил пару часов, потолкался в компании таких же бедолаг по магазинам. Высматривал подарки. Потом, вконец устав от своего неумения выбрать что-то действительно интересное и нужное, просто вручил Ирке деньги — ты же всегда лучше знаешь, что кому понравится. Это он чтобы сказать жене что-то приятное. Хотя там, в подарочных наборах, было все строго необходимое, только завернутое в шуршащий целлофан и перевязанное ленточками. Дети куксились от дареной новой обувки или одежды. Требовали роскоши в виде новых великов и роликов. Ирка кричала про неблагодарность, добавляла мстительно — знаем, знаем, в кого вы такие. Короче, счастливого Нового года, мистер Павел Смирнов!

Паша шел по улице, лавируя среди горожан. Всех встреченных Пашей людей объединяло одинаково озабоченное предстоящими праздниками выражение на лицах. А Паша шел и думал о своей начинающейся простуде. Вот зайти бы сейчас в дом, выпить горячего чаю с малиной, укрыться одеялом и еще одним одеялом, и пледом сверху. И чтобы в доме было тихо-тихо. Ну, как же, укроешься тут одеялом в тишине.

Паша шел мимо витрин. Мимо магазинов, киосков, ресторанов, кафе. Это сколько же точек общепита пооткрывали, а он привычно проходит мимо. А почему, собственно, мимо? А вот как сейчас зайдет! Да как закажет сейчас… сто пятьдесят! Для общего оздоровления и бодрости! Паша храбро толкнул дверь первого же попавшегося заведения. В кафе было тихо, гардеробщица приняла его куртку, официантка провела к столику. Даже музыка вдруг заиграла тихо и ненавязчиво. Паша попросил свои сто пятьдесят. Ну и чего-то там… Что у вас… Официантка кивнула, и уже через пару минут перед Пашей стояли графинчик и несколько мисочек с салатами и какими-то милыми бутербродами. Неизбалованный Паша совсем размяк от культуры обслуживания. В тепле его разморило, казалось, что началась уже настоящая гриппозная лихорадка. Его накрывало легким водочным опьянением, но это было приятно. И сам себе он начал казаться исключительно приятным человеком. Захотелось даже с кем-то поговорить, что-то обсудить важное, поделиться. Вот даже рассказать, какая у него, вообще-то, самая настоящая счастливая жизнь. Это ведь так важно — сказать кому-то, какой он счастливый человек, Паша. Вот кому рассказать? Рядом с его столиком о чем-то беседовали мужчина и женщина. Даже непонятно было, кто они — родственники, сослуживцы? Даже про возраст сейчас ничего не скажешь. Как его сейчас определишь, возраст этот. Особенно, у женщин. Да и у мужиков тоже. Паша уставился в окно, хорошее настроение вдруг стало таять. Вместе с температурой как будто со дна души стала подниматься грусть. Грусть и печаль. Паше стало жалко себя, собственная жизнь показалась бестолковой, совсем даже несчастливой. Он опять представил, как приходит сейчас домой и слышит крики детей и видит их перекошенные злобой друг на друга лица. Дура, сам дурак. И громкий голос жены: да скажи ты им что-нибудь, ты отец или не отец!

Пара за соседним столиком так хорошо разговаривала, так внимательно слушала друг друга. Паше захотелось посидеть с ними рядом. Что-то, может, спросить, что-то, может, самому рассказать. Человеку же всегда есть о чем рассказать!

«Разрешите», — обратился Паша сначала к мужчине, потом к женщине. Или наоборот. Вежливая улыбка в ответ и встревоженный взгляд официантки. Но Паша был такой безобидный и трогательный в своем наивном желании общения и внимания. Он прямо сразу начал свои жалобы. И через пять минут разговора ему начало казаться, что ближе и роднее он никогда не встречал людей. Даже водки ему больше не хотелось, а собеседники его вообще не пили. Паша позвал официантку, и она скоро заставила весь стол мороженым и десертами. И чая принесла, и кофе, и большой графин брусничного сока. И они пили чай и кофе, и сок. И Паша все рассказывал, а потом и ему рассказали такую историю… Оказалось, что его новые знакомые — бывшие супруги, развелись сто лет назад, больше тридцати, у всех давно новые семьи, и дети там, и внуки. И много в жизни у них всего самого хорошего. Но каждый год они встречаются и отмечают годовщину своей встречи, случившейся когда-то давным-давно, 31 декабря. И ни разу такого не было, чтобы кто-то из них не пришел.
И женщина смотрела на мужчину, и мужчина смотрел на женщину. И столько там было любви. Той самой, самой главной в жизни любви. «Знаете, Паша, — сказал мужчина, — когда столько лет любишь, совсем не важно, вместе вы или врозь». А потом женщина посмотрела на часики. Паша смотрел в большое окно, видел, как мужчина переводит свою спутницу через дорогу, усаживает в машину. Машина трогается, а он даже не спросил их имен.
Новый год Паша проспал. Ира не стала его будить, только напоила сонного же чаем с малиной, заставила надеть теплую пижаму, шерстяные носки и укрыла теплыми одеялами. Проболел Паша неделю. А на Рождество они поехали на дачу. Паша, укутавшись в старые пуховики, сидел на веранде. Ира перетаскивала из одной комнаты в другую комнату ворох каких-то ненужных вещей. Дети возились в снегу. Домой отправились, когда начались сумерки и все еду, привезенную с собой, они съели. Домой приехали такими уставшими, что сил не было даже на разговоры. Да и о чем говорить счастливым людям.

baikalpress_id:  101 588