Самая счастливая

— Таким, как Люба, памятник надо ставить. При жизни, — это свекровь тост толкнула. Комплимент такой. Значит, оценила!

Жалко, что сама Люба ничего не слышала. Анна Ивановна тихо сказала, рюмку подняла и сказала тихо, никто там ничего и не расслышал из гостей, все на Юру смотрели, на него всегда смотрят. На таких, как Юра, всегда долго хочется смотреть. Красивый, осанистый. Толстоватый, может, только с годами стал, но ему и это идет. Такое добродушие и покой во всем. И дочки — в него, не потому, что толстые, а потому живут с таким же выражением довольства на лицах — словно мир у них в кармане. Люба при них — невзрачная мышь. К сожалению, к сожалению. Бегает вечно, суетится. Все «покушать» предлагает. Дочки морщатся, но «кушают» с аппетитом. Капризничают, конечно, за столом, это буду, то не буду. И — почему к борщу сметаны нет и пирожков слоеных? И — почему к чаю только коржики, а торт где? В Караганде все торты. Там напекли, там и съели.

А Юра у Любы — на всю жизнь любовь, как встретила, так и полюбила навеки. А Юрина мама, как Любу увидела первый раз, так почему-то сразу не полюбила. И все делала, чтобы Юре глаза открыть. Так и говорила: ты глаза-то разуй! И когда первая внучка родилась, и когда вторая. А Люба знает все про нелюбовь, вздыхает горько, а сама все равно любит. Как будто даже издалека. Юру любит, дочек и, само собой, Юрину маму. Даже если эти граждане теряют чувство реальности — подай, принеси. Зато сейчас у Любы задача номер один — воспитать внука, это Юра ей так сказал. Он, правда, сказал — у нас, у нас, мол, такая задача номер один. Но Люба поняла правильно. Это старшая дочка принесла в подоле. Влюбилась, сказала — свадьбы не надо, лучше деньгами, родила, деньги кончились, домой вернулась с малышом, опять влюбилась. Сейчас живет с одним. Говорит, что главное в жизни любовь и личное счастье. Она это счастье ищет. А Люба, если бы ее спросили, сказала бы, что у нее все есть — в смысле, счастье. Может быть, все дело в силе ее имени? Единственное, что она выпросила у мужа за всю их совместную жизнь, — дачку. Прямо вот ныла и ныла, и унижалась. Даже плакала мелкими слезками, дачку выпрашивала. Чтоб с огородиком и ягодными кустами. Ладно, сказал муж, так и быть. Добрый и справедливый. А когда урожай пошел, когда Юрины друзья, товарищи и собутыльники начали сдержанно похваливать закусь, вот тогда и Юра похвалил жену. Молодец, сказал, что настояла. А потом и самому все стало нравиться на свежем воздухе. Приедет, у него там веранда, у него там гамак в тенечке, никто не дергает, не достает, не вяжется — принеси воды, забей гвоздь. Как-то Люба сама управляется с кем надо, договорится и насчет воды, и насчет гвоздей. Как-то само собой там все растет, зреет и колосится. И яблоки сами под ноги падают, и овощи в корзинки спелыми и помытыми запрыгивают и в банки закатываются. До кладовки только дойди и выбери, там все же подписано. Баклажаны с перцами, год издания, помидоры фаршированные. Денег у Юры Люба не просит, ждет лета, осени, тогда и зарабатывает свои копеечки. В основном на ягоде — ягоду она продает, соседи к ней в очередь выстраиваются, потому что только у нее в поселке малина чистая, крупная и сладкая, и смородина, и черная сладкая, и красная, и желтая. Даже крыжовник не кислый. Люба варит джемы и тоже по-тихому свою торговлю ведет. Юра делает вид, что не знает источника ее доходов. Еще бы, представить, что его жена стоит на пятачке и торгует зеленью? Дочки тоже делают вид, что не в курсе, откуда у матери деньги. Но стрельнуть всегда можно, Люба никогда не откажет. А что, не у папы же клянчить, это еще смотря в каком он настроении. А у Любы всегда кошелек на видном месте лежит — возьми, сколько надо. Так все и набирается — первая редиска, первый укроп, лук, петрушка — это хорошие деньги. Тем более что Люба не хапуга, не просит много, говорит — сколько дадите, столько и стоит. Потому и дают хорошо. А это по-настоящему заработанные деньги. Чтобы не сидеть у мужа на шее — так она думает. 

А для Юры жизнь — как по щучьему велению, по моему хотению. Так что у него все основания считать, что он живет правильно и мужчина он правильный, несмотря на какие-то там шалости. Так ведь по-тихому все? По-людски? Конечно, подергаться пришлось, когда про ребенка у старшей дочки узнал. Любе так и сказал — твои дела, ты виновата. Даже с дочкой пробовал поговорить по-отцовски, строго, но она посмотрела на него холодно, даже презрительно, он сразу отстал, скукожился. С дочкой не поговоришь, как с женой, не поиграешь в строгость и возмущение. Тем более что на работе проблем хватает всегда, чтобы еще и дома напрягаться. Пусть жена все и расхлебывает, так и сказал ей. Внук родился — будто специально для Любы, чтобы ей было кем заняться. Так что никаких развешанных по квартире пеленок, никакого крика детского и суеты. Порядок и дисциплина — как Юра любит. Никакого бардака в квартире. Чтобы все на своих местах. Придет, посмотрит на Любу таким взглядом, что сразу кинешься чашку на место ставить. Ну и, само собой, обед из трех блюд. И неважно, что он может обедать не прийти, и ужинать, а порой и завтракать, важно, что от тебя требуется. Красивые — они такие, их слушать хочется, всячески им поклоняться и угождать. Это Юра так про себя понял, и дочек этому научил. «Принцессы вы мои», — говорит папа дочкам. Принцессы все поняли буквально, что теперь им одна забота — платья в шкафу перебирать и за модой на стрижки следить. В школе пока учились, проблемы были, там потому что этих принцесс в каждом классе… А после выпускного — перспективы, очень многое тогда зависит от красоты твоей стрижки и количества платьев в шкафу. 

Все это старшая папина дочка пыталась объяснить своему мальчику, но мальчику кое-что уже объяснили свои мама с папой.

У мальчика оказались свои какие-то представления о жизни. Свои примеры и предрассудки — насчет того, что это девушка чего-то там должна. Насчет приготовления хотя бы еды. И он к ней все вязался и вязался, уже ребенок родился, а молодой папаша все какой-то еды требует, хотя Люба им этой еды вдоволь привозила, а этот как заведенный — приготовь и приготовь сама. А она ему в это время как раз кофту показывает, надела и кружится перед ним в новой кофте и новой юбке. Вот потому и расстались — из-за его занудства. Еще и родители его в какой-то странной обиде! Все там друг на друга обиделись, да вплоть до бабушки с дедушкой со стороны молодого отца. Даже внука смотреть не хотят, принесут какую-то ерунду и бежать. А потом и вовсе стали деньги по почте слать, а при встрече обзываться — дура, мол, ваша дочка, и семейство все ваше дурацкое. А Люба не обижается, пускай дочка дура, пускай семейство. А вы на мальчика посмотрите! Люба очень настойчивая оказалась, сказала — надо, чтоб не отвыкали, отвыкнуть-то быстро, а привыкать как потом? Короче, попугала их. И чтобы мальчик со всеми в мире жил, а не как подранок — без крыла, без отца, без бабушки с той стороны и дедушки. Правильно? Это она им, взрослым людям, практически по слогам, как иностранцам втолковывает. Вот тогда свекровка и сказала про памятник, ну, что Любе памятник надо ставить. Это когда у них гулянка была, гости все-все пришли. И особенно эти — молодой папаша со своими родителями. И все делали вид, что не знают, что у его несостоявшейся жены уже давно кто-то есть. У Любы тогда была главная забота — всех накормить, а не разбираться — кто о чем думает и кто чего-то там может подумать или сказать. Такие у Любы идеи насчет окружающей среды. Чтобы люди хотя бы не ушли голодными. Поэтому она варит варенье, много-много этого варенья, и джем варит, и повидло яблочное. Ее внук думает, что Люба — это такое общее имя для всех в мире мам и бабушек. Ему, когда хорошо, он кричит — Люба! Видит когда бабочку, или собачку, или соседского кота, всегда кричит — Люба! Даже не зовет ее, а сообщает миру, что только что случилось что-то чудесное. А потом идет к ней и говорит серьезно — ты красивая. Люба краснеет — скажешь тоже, красивая, посмотри, руки какие! А мальчик уткнулся в ее ладони и засмеялся от счастья. А Люба заплакала. «Почему слезки?» — удивился мальчик. — «От счастья, дорогой, от счастья», — улыбнулась ему Люба.

Загрузка...