Рисовальщица лошадок

Влюбленный муж — это фильм ужасов. Собственный муж, влюбленный не в тебя… Ну и, конечно, Таня, как все, абсолютно все на свете жены, пропустила момент зарождения этого большого чувства.

Конечно, были причины, чтобы не заметить, что в доме что-то не так. Вот это можно считать причиной, чтоб не заметить, что муж — уже не муж, а герой фильма ужасов — Таню погнали с работы, точнее, погнать погнали, но Таня тупо не уходила, чего-то ждала. А от нее уже там шарахались, как от чумной. Делали вид, все делали какой-то вид. Таня приходила, и вокруг — пустое пространство, словно она грязная, испитая бомжиха в трамвае, и пассажиры стараются отойти подальше, отвернуться, не участвовать. Вообще забиться в другой конец вагона и уставиться там в окно, и сейчас зазевавшаяся кондукторша, наконец, и увидит, и наведет порядок, и рявкнет зычным голосом. Да, что-то такое рявкнет. И ведь Ира, Танина соседка, чего-то там разузнала, Ира всегда все знает, абсолютно все и про всех. Покуривая на лестничной площадке, меланхолично стряхивая пепел в консервную баночку, Ира бросила в спину Тане, которая в этот момент возилась с дверным замком: «А ты знаешь, что у вас на работе грядут большие перемены?» А Таня уже что-то такое слышала, что вроде начальство у них меняется в полном почти составе. Но Тане-то что до этого? Начальство где-то там, на больших, тяжелых машинах. Она и видит их, может, раз в год, под праздничек. Когда их собирают всех в конференц-зале перед наряженной елкой, говорят слова и дарят подарки. Таня всегда старалась избегать этих мероприятий, потому что получение подарков по ранжиру — процедура больше унизительная, чем праздничная. Кому-то подороже, кому-то подешевле. И конвертики эти с деньгами. Будто нельзя в бухгалтерии в ведомости расписаться за подобные сувениры. И — слова, слова, слова. Это, может, и выглядело трусостью, но лучше уж быть трусихой, чем зайтись в почтительной благодарности, получив копеечное подношение. Изображать радость от копеечной коробки конфет, пока другие в это время, пыхтя, тащат свои тяжеленные коробки. Ладно, неважно, что они там тащат. А у соседки Иры какие-то свои везде знакомые, и она Таню ведь предупреждала потом еще пару раз уже открытым текстом — готовься, Таня. Таня отмахнулась тогда. Чего ей переживать? Ее-то каким боком все это коснется? А ведь коснулось. Сначала ее стол передвинули, а на ее место посадили новую девушку с красивым именем Эвелина. Или с красивым именем Анжелина? А потом Анжелине-Эвелине понадобилось и ее, Танино, рабочее место. Не просто со столом, но с зарплатой. Таня закудахтала, даже плакать пыталась в компании таких же пострадавших. Но все закончилось тем, чем закончилось, — увольнением.

«Благодарим за службу!» — «Да что вы, не за что», — по привычке брякнула воспитанная Таня, совершенно не задумываясь о том, что она сейчас сказанула кадровичке. «Не ты первая, Таня, не ты последняя», — это уже соседка Ира. Ира, кстати, и работу ей новую нашла. Но это Таня уже потом узнала, что именно Ира хлопотала за нее. Месяц, а потом и второй этой нервотрепки ожидания увольнения и самого увольнения, и не знаешь, куда себя деть и куда метнуться, вплоть до того, что серьезно рассматриваешь объявления на дверях магазинов, что в данное учреждение срочно требуется уборщица, и вдруг… Позвонил мужик и пригласил на разговор. Таня тогда пребывала в странном оцепенении, странном чувстве полусна-полуяви. Деньги в доме уже заканчивались, муж насчет ее неожиданных просьб подкинуть чего в холодильник хмыкал что-то неопределенное. Пришлось бежать к свекрови, брать там взаймы. Свекровь деньги дала неохотно и лекцию прочитала о бережливости. Привела в пример себя. А Таня … Таня и тогда промолчала о своих переменах и отсутствии перспектив. Таня даже тогда не оповестила семейство, решила, что это ее личный кризис. И вот когда она все решит, тогда и поделится с домашними, расскажет, что ей пришлось пережить. Почему? Да не ответила бы она на этот вопрос, представила — вот приходит она домой и объявляет мужу о том, что она безработная. А дочке и маленькому сыну — все, переходим на пшено и овсянку. И картошку по воскресеньям.

Деньги мужа она как-то в расчет не брала, даже от родных скрывала, что привыкла обходиться своими силами. Другая бы на ее месте… Затребовала бы процент с его зарплаты? Но ей казалось, что об этом не просят.

Просить было неловко. Однажды она подумала, что их семья — это уже совсем странность из странностей. А потом посмотрела вокруг — все так живут. Все. «А почему у меня не взяла», — возмущался муж, узнав, что Таня одолжилась у его родителей. Таня совсем растерялась. Действительно, почему? А вот неловко просить. У отца своих детей — неловко. Да скажи такое вслух — никто не поверит. Это ваши деньги. А это наши, общие. То, что зарабатывала Таня, на то и жили. И ничего, кстати, хватало. Ну, не так чтоб шикарно, чтоб к обеду всем по здоровенной отбивной. Несмотря на упреки свекрови, Таня ведь вечно что-то такое придумывала. Какие-то блинчики с самыми разными начинками. Голубцы, смешно, с минимум мяса. А никто бы и не догадался, что там практически одна морковка и лук. Ладно, в конце концов это ее секреты. Никто не жаловался. Это насчет еды. Ну и прочего — перешить, надставить. Ужас, конечно. Тот самый фильм ужасов, когда не знаешь точно, на что идет твоя жизнь. А муж Костя, он в основном для праздников. Куда-то сводить, чего-то купить вроде пиццы или пирожных с газировкой. Что-то всегда очень дорогое и совершенно бесполезное, думала Таня, но молчала, видя, как сам Костя увлечен этими своими устройствами праздников. В цирк? Это к папе, пожалуйста! Папа не возражал. Он ведь и сам любит посмотреть — как это смешно, когда обезьянки на велосипеде катаются. И вдруг стал отказывать. И речь шла ведь о какой-то полной ерунде.

— Пойдем в кино?

— Не пойдем.

— Почему?

— В другой раз.

— Почему в другой раз?! — вопил сын.

Приходила Таня и предлагала ребенку — пойдем порисуем, и они рисовали потом весь вечер, и про кино все забыли. А сынок просил ее: «Нарисуй мне лошадку». И они здорово рисовали лошадок, даже дочка приходила и помогала им — раскрашивала гриву во все цвета радуги. Так что все было нормально. Или почти нормально.

Про то, что все у нее совсем ненормально, Тане сказала Ира. Пришла к ней как-то вечером с неизменной сигаретой и неизменной консервной баночкой.

Таня провела соседку на кухню, открыла окно, выбросила баночку в мусорное ведро, поставила на стол полноценную пепельницу и принялась варить кофе и готовить незамысловатые бутерброды. Соседка выпила кофе, сдержанно похвалила, от бутербродов отказалась, а потом и просветила Таню насчет того, что у Кости уже полгода как большое чувство: «А ты, конечно, не в курсе». «А я, конечно, не в курсе», — эхом отозвалась Таня. А дальше Таня жила, как страус. Как страус, если бы страусу включили автопилот. «Привет, жена». — «Привет, муж». — «Что на ужин?» — «Во сколько ждать?». Момент тогда был упущен — когда были силы, и энергия была — задать вопрос, закатить скандал, побить посуду, что ли. Ты же любишь цирк? Чтоб обезьянки катались на велосипеде. Обезьянку изобразить? Ну, в общем, как-то разрядить обстановку. А Таня просто отупела, замерла. Только отдавала сама себе приказы — вставай, Таня, иди, мой посуду. Вставай, Таня, иди проверять уроки. Иди и порисуй с сыном лошадок. Приготовь ужин. Заведи тесто для блинчиков на завтрак. И всем постирать, всем погладить, включая мужа. И развесить одежду на плечики. И чтоб в квартире чисто, ну хоть относительно чисто. Пожалуйста, перейдите в другую комнату, я пройдусь здесь с пылесосом. И тогда идет жизнь такая, как всегда. Кроме того, что муж не знает, что его жена теперь знает обо всем. И теперь уже все видит и понимает, и чувствует. А Таня молчит об этом самом главном, говорит себе, что не пойман — не вор. И сказать — значит обвинить, словно ты потерял что-то и обвинил в краже. И продолжать жить и неизвестно чего ждать. И наблюдать, как в душе твоего мужа распускаются цветы и улыбка светится на его лице. Но только тогда, когда он остается один или думает, что остается один. А когда она заходит в комнату, он вздрагивает. А хотелось подойти и спросить его: «Костя, а ты меня хоть немного любишь?» Но ты же знаешь ответ, Таня. Не тот ответ, что словами. Люди так много наговорили слов, совсем не вдумываясь в смысл сказанного.

Вот так и перед Костиным юбилеем много было слов и вообще разговоров, в основном — что готовить и что купить: «Садись, Таня, и запиши, что купить».

И Таня послушно пошла за ручкой и блокнотом. «Итак, вино… Таня, запиши вино — пять бутылок. Коньяк — одна бутылка». — «Коньяк никто и не пьет». — «Шампанское…» «А ты что, собственно, праздновать-то собрался?» — вдруг спросила его Таня. Костя хотел ответить какой-то остротой и замолчал. Все он, наконец, понял. А Таня закрыла блокнот, аккуратно завинтила колпачок у ручки и сказала: «Это твой праздник, и празднуй его где угодно и с кем угодно. Вот туда и тащи шампанское, коньяк и вино. И не забудь — вина пять бутылок, а коньяк можешь совсем не покупать. Коньяк ведь никто не пьет». Костя ушел в тот же вечер, накануне своего юбилея. Таня приготовила ужин, спокойно переделала всю домашнюю работу. Потом они рисовали с сыном лошадку. Пришла дочка и украсила гриву лошади красивыми лентами. И еще был важный вопрос: решить, как же носить самой дочке челку — укладывать ее на правую сторону или оставить как есть. Решили, что стоит попробовать по-новому. А сынок советовал прицепить ленты, чтоб уже совсем как на рисунке. Смешно. Такой вечер. Тане совсем не хотелось плакать и совсем не хотелось жалеть себя. А утром было утро, а днем был день. Вечером позвонила свекровь и осторожно принялась выпытывать у Тани, что случилось. Тане уже давным-давно надоело притворяться. Но и ссориться ни с кем не хотелось. «Какой у тебя все-таки странный характер…» — начала свекровь, приготовившись к интересному разговору, когда она, наконец, скажет Тане все, в чем Таня виновата. «Какая есть», — перебила Таня и отключила телефон. Никаких угрызений совести она не почувствовала. А потом был день рождения мужа и отца. Таня взяла выходной, отпросила детей в саду и школе, и они отправились на весь день развлекаться. И где они только не были! Домой вернулись уже поздно вечером, и всех волновал главный спор — с чем все-таки вкуснее мороженое? С карамельками или орехами? Решили, что самое вкусное мороженое — когда там и карамельки, и орехи, и подливка шоколадная. И чтоб один шарик ванильный, второй шоколадный, а третий пусть будет клубничный, а четвертый — лимонный…

И, уже засыпая, сынок похвалил Таню: «Ты, мама, самая лучшая рисовальщица лошадок». «Правда, правда», — поддержала дочь.

Загрузка...