Кто служил, тот поймет

О чем вспоминают солдаты накануне 23 Февраля

Служба в армии — это большой опыт. Каждый мужчина, пусть даже и отслуживший много десятилетий назад, с удовольствием расскажет вам о своей нелегкой службе. В запасе у защитников Родины найдутся истории разного характера. Несколько армейских баек накануне 23 Февраля нам прислал житель Эхирит-Булагатского района Александр Сарапов.

Взбесившийся огнетушитель

Как-то наша часть участвовала в больших дивизионных учениях. «Северные», в
состав которых входил и наш батальон, отрабатывали действия в обороне в условиях
пустыни Гоби. Первую пару дней мы только и знали, что переезжали с места на
место. И везде вгрызались в мерзлый грунт, укрывали машины в глубоких капонирах.
Наконец, к третьему дню прибыли на последнюю точку. Целый день долбили землю.
Кто служил, тот поймет, что такое спрятать радиостанцию на базе ЗИЛа, если в
экипаже шесть человек, к тому же надо работать в эфире.

«Ничего, ребята. Вдруг могилу Чингисхана найдем?.. — подбадривал нас
комвзвода лейтенант Рыжов. — В историю попадем. Вот будет здорово!» Такая
шуточка мало забавляет, когда держишь в руках лом с приваренным к нему колуном.
С этим оружием уже через минуту теряешь всякое чувство юмора. Но как бы ни то
было, к полуночи капонир был готов. Мы загнали машину в укрытие. Потом еще часов
до двух поработали на станции, пока командир не дал отбой.

Спасибо нашему водиле Жене Богдану — к этому времени он заварил нам любимый
кофе под названием, как сейчас помню, «Кубань». Щедро сдобренный сгущенкой,
такой кофе становился божественным напитком. С ним не сравнится даже хваленый
«Нескафе». А если еще к этому нектару разогреть тушенку... Словом, ужин мы
устроили царский. На ночь хорошенько прокочегарили круглую чугунную буржуйку.
Прямо над ней висел небольшой огнетушитель.

Разомлевшие от сытного ужина и жаркой печки, мы расположились на ночь.
Командиру постелили единственный поролоновый матрасик под аппаратурой. Сами
расстелили на полу шинели, бушлаты. Ефрейтор Харченко, как самый легкий,
устроился на рабочих столиках. Я оказался между нашими тяжеловесами Женей
Богданом и Витькой Вториным. Минут пять лежали в блаженном состоянии, расстегнув
гимнастерки, перекидываясь дежурными шутками. Вдруг раструб мирно висевшего
огнетушителя развернулся в нашу сторону. Из его жерла послышалось зловещее
шипение, однако пена не выплеснулась. На какое-то время все стихли, и первой
мыслью, ударившей в голову, было: «Сейчас рванет!» Словно по команде, мы
бросились к двери. Первыми выпрыгнули Богдан и Вторин. Кто-то из них отшвырнул
меня назад. За ними в образовавшийся просвет сиганул Мишуткин. Но сзади меня уже
подтолкнул спрыгнувший со столов Саня Харченко, и вместе с ним мы вывалились из
машины. Благо было невысоко.

Все это произошло в считанные секунды, даже доли секунд. Только когда
злосчастный огнетушитель отшипел и смолк, наш лейтенант спокойно вышел. «Вот это
воины, вот так бойцы! — сказал он, смеясь. — Бросили боевого командира на
произвол судьбы. Что же будет в настоящем бою? Одно хорошо — вы перекрыли все
нормы, оставив машину». И мы еще хохотали, разрывая тишину ночи, чувствуя
облегчение от напрасного страха, а еще больше от неловкости друг перед другом и
своим командиром...

Равнение на Пиковую Даму

В расположении нашей части очень редко можно было увидеть женщину. И если
кто-то из офицерских жен заходил в штаб, то это уже было событием и об этом знал
весь батальон. Но у рядового состава всегда было золотое правило: держись
подальше от начальства и поближе к кухне.

Так вот. Как-то старшина подводит нашу роту к столовой и бежит докладывать
дежурному по части. И надо же было как раз появиться с левого фланга женщине в
легком летнем платьице. Это была жена лейтенанта Рогожкина — высокая, стройная
женщина, жгучая брюнетка, красавица. Наверное, так выглядела знаменитая Пиковая
Дама. А тут при внезапном появлении этой женщины все мы сразу смолкли, впились в
нее глазами и находились в каком-то, я бы сказал, вожделенном оцепенении.
Шестьдесят пар глаз ловили каждое движение ее рук, каждый шаг. Длилось это всего
несколько мгновений. Не знаю, кто о чем думал, но тут наш ротный балагур, остряк
Леша Лупанов, коротко хохотнул. Видимо, со своего почти двухметрового роста он
разглядел наши оцепеневшие лица и почувствовал некую комичность ситуации. И
после его такого смешка все как по команде облегченно захохотали. А на лице
нашей Пиковой Дамы не дрогнул ни один мускул. Все с той же величавой грацией, с
осознанием собственного превосходства она прошествовала дальше в направлении
штаба.

«Эх, как бы дожить бы!..»

Вокруг нашей казармы лежит серо-коричневый песок, да и сама казарма выкрашена
в такой же невыразительный цвет. Напротив торцевого запасного выхода расположена
курилка. В этот вечерний час, когда в батальоне из офицеров остается только
дежурный по части, здесь собираются одни «старики». Жара уже спала, но воздух
еще душен. Все сидят с расстегнутыми гимнастерками, после хорошего ужина
пребывая в добром расположении духа. Лениво перебрасываются дежурными шутками.
Идет легкий, необязательный треп. Женька Гусев, замком первого взвода,
перебирает струны старенькой гитары и тихонько напевает: «Зазвонят опять
колокола, и ты войдешь в распахнутые двери».

Сашка Фуров, казачок из Ставрополья, в который раз пытается достать Володю
Юрченко.

— А скажи-ка, брат Бендер, как ты домой покажешься с голыми погонами? Все
люди как люди — придут со всеми регалиями, а ты же как белая ворона. Нет, ты
хохол али как?.. Какой хохол без лычки?

— Лучше ты на себя оборотись-ка, сынку, — отбивается Володя. — У вас там на
Кубани, знамо дело, дюже любят всякие лампасы-прибамбасы.

— Еще как любят! Да дело не в том же и не во мне. Ладно, дома тебя еще батя с
маманей поймут и простят непутевого, но на улицу ты сразу не выходи, ради
Христа. Засмеют ведь, житья не дадут. Вон Петлеха из второй роты уже младший, но
сержант. За ним же все девки побегут. Мне ж за тебя обидно, друг мой Бендер. Так
что до дембеля ты как хочешь, но одну соплю на погон заработай. К этой Сашкиной
трепотне все давно привыкли, никто особо и не прислушивается. За далекими
барханами медленно догорает закат. Становится прохладнее. Сгущаются сумерки, и в
их неверном свете все чаще вспыхивают огоньки сигарет. Разговоры постепенно
стихают. И тут друг мой Гаврилка толкает меня в бок и затягивает своим баритоном
«За рекой, за лесом солнышко садится». Мне приходится ему подтягивать.

Гаврилка — это кличка Юры Мишарева. Родом он из Свирска. Мы, как земляки, за
долгие месяцы сдружились и, как говорится, спелись, даже стали ротными
запевалами. Так что получается в общем-то неплохо. Однако, к нашей досаде, мы не
можем вспомнить слова третьего куплета, и песня прерывается. Но мы уже уловили
кураж, уловили настрой наших товарищей и вспомнили другую: «Рябина, рябина,
несчастная я». Ее мы уже с чувством, с толком, с расстановкой дотягиваем до
конца.

— Ну вот, завели страдания! Как на девичнике, — ворчит Володька Чубаров. —
Других песен нет, что ли?

— Этот стон у нас песней зовется, — вставляет еще кто-то.

— Нет, братцы, не мешайте, — просит Миша Суржиков, наш таежник, как мы его
называем. — Уж, больно ладно у них получается. Эх, сейчас бы на вечерочку вместе
с вами в нашу деревню!.. А мы начинаем следующую: «Калина красная, калина
вызрела...» К курилке подтягиваются молодые ребята. Все скамейки заняты.
Вырисовывается почти идиллическая картинка. Но вся эта идиллия нарушается
истошным криком дневального: «Рота, тревога!» В один миг все меняется. Все
вскакивают, как будто нас подкинула единая пружина. И вот уже мы бежим,
чертыхаясь и матерясь на чем свет стоит, в казарму к оружейке. Через какую-то
минуту мы уже несемся с оружием, вещмешками, противогазами в сторону автопарка.
До дембеля остается еще почти три месяца...

Метки:
baikalpress_id:  17 754