Последний надзиратель Александровского централа

Бывший тюремный охранник вот уже полвека соблюдает подписку о неразглашении

На почте с Александром Иннокентьевичем случился маленький казус: подал кассиру квитанцию об оплате за свет, а она ее не приняла — неправильно, мол, заполнена. Старик почесал затылок: как неправильно? Только что снял показания счетчика — точка в точку, а вот те цифры, что изначально были на бланке Иркутскэнергосбыта, как раз неверны. — Вы уж платите или по своей книжке, или по квитанции энергосбыта, — объяснила кассирша. — Людям деньги девать некуда. Одна тут ходила платила сразу по двум квитанциям...
Работница почты таким манером попыталась объяснить клиенту, что энергосбыт предлагает альтернативу: платить либо по счетчику, либо нечто среднестатистическое, выводится которое, по словам кассира, не иначе как с помощью спутника или какой-то секретной аппаратуры. Александр Иннокентьевич так ничего и не понял. При чем здесь спутник? Постоял, подумал, пошелестел деньгами в руках и занервничал:
— Бардак! В наше время такого не было. По струнке ходили. Порядок был как в тюрьме. А уж я-то знаю, как там было...

Знакомство с тюрьмой

В Александровскую каторжную тюрьму боец 33-го минометного полка Александр Скребков прибыл 6 апреля 1946 года — этот день он запомнил на всю жизнь. Позади была учебка в Красноярске, отправка на Восточный фронт — уже выдали серые английские шинели и сапоги, как пришло неожиданное известие: война закончилась поражением Японии. Длинные шинели и сапоги тут же изъяли и выдали старье с обмотками. Вот в таком-то неприглядном виде Скребков и ехал в Александровское. Долгая вихлястая дорога среди лесов располагала к разговорам, и бойцы под занудное пение мотора то и дело допытывались у сопровождавшего офицера, куда они едут и что это за Александровская тюрьма. "В Советском Союзе всего пять таких тюрем, — не без гордости поведал не слишком разговорчивый лейтенант. — Каторжных. В прошлом царская тюрьма, в которой томились такие известные люди, как Дзержинский, Котовский и Бауман. За всю историю тюрьмы не было ни одного побега. Сделать подкоп невозможно, поскольку тюрьма расположена на болоте и любая ямка тут же заполняется водой. К тому же стоит тюрьма на лиственничных сваях (десять тысяч), пройти через которые практически нереально. Ну и охрана, естественно, серьезная..."

На этом офицер замолчал и посоветовал сделать то же самое солдатам: "Молчание для любого человека золото, а для тюремщика вдвойне". Смысл этих слов Скребков вскоре поймет сполна...

Через несколько дней он уже стоял на одной из многочисленных вышек Александровской тюрьмы, охраняя "баркас" — ограду. Днем было четыре поста, ночью — восемь. Пост № 3 — центральный вход, пост № 2 — выход из тюрьмы на "баркас". Вдоль трехметрового забора, увенчанного пышной колючкой, бегали девять свирепых овчарок, не подпускавших к себе даже старых охранников.

Два-три раза в неделю проходили занятия, и старший лейтенант Жданов как заведенный повторял одну и ту же прописную истину: с заключенными не разговаривать.

Расстрелы

Через полгода, когда придут молодые бойцы, Скребкова переведут в надзиратели, — внутренняя охрана, и здесь он волей-неволей вынужден будет познакомиться с заключенными...

Условия жизни в Александровской тюрьме в конце сороковых были довольно сносными. Как для охранников, так и для заключенных. Солдаты жили в казармах, комендантом которых была симпатичная девушка Маша, — уже через год она станет женой Скребкова: "Я ей понравился, и она мне". Бытовики — заключенные, совершившие преступления на бытовой почве, — ютились в отдельных бараках, один из них сохранился до наших дней. Сейчас в нем что-то вроде многоквартирного дома. И даже опасные преступники — бандиты и политические — содержались в относительно комфортных условиях: в камерах было по 15 человек. Когда-то в этих же камерах жило по 70 заключенных, была большая смертность: по неофициальным данным, только на холме возле тюрьмы захоронено больше двух тысяч человек. Некоторых расстреливали.

Последний расстрел был в 1945 году. Старые надзиратели с придыханием рассказывали, как это происходило. Уже ходили слухи, что смертную казнь в ознаменование Великой Победы вскоре должны отменить, и смертники молились в надежде остаться в живых. Молитвы не всем помогли. Последнего смертника, а был он худым и нервным, оперативники из секретного отдела тащили в убойную камеру буквально на руках. Зачитали приговор — зэк напрочь отказался его подписывать (впрочем, так поступали все), раздался голос из-за перегородки: "Пройдите на свет". В темной камере без окон, с глухими толстыми стенами не было ничего, кроме лампочки под потолком. Заключенный сделал шаг, второй, почувствовал под ногами мягкий слой опилок (это было последнее его ощущение) и услышал выстрел...

Бандиты

После войны расстрелы отменили, и особо опасным преступникам стали накручивать небывалые сроки — по сто лет и больше. Молодые бандиты, ровесники Скребкова, имели сроки по 50 лет, и ожидать от них можно было любых пакостей. Что там у них в голове? Охранники боялись бандитов как черт ладана и старались не вступать с ними в контакт. Передать маляву на волю — об этом и думать не смели. Проверялись даже бумажки из параши. На прогулки заключенных водили всей камерой под охраной пяти-шести надзирателей. После моциона прогулочный дворик тщательно осматривался и вычищался.

— В тюрьме был длинный коридор, — вспоминает Александр Иннокентьевич. — Два поста. Половину коридора обслуживаю я — семь камер. Половину — другой надзиратель. Ходишь, прислушиваешься, заглядываешь в волчок. Заключенные нередко дрались, но поножовщины не было. Шмон проводился каждые два дня, но у заключенных ни разу не было обнаружено запрещенных вещей. Ни ножей, ни заточек. Убийств поэтому не было. Как только начинается заварушка — нажимаешь на кнопку, бежит наряд. В камеру заходили без оружия, без дубинок, но я не помню, чтобы кто-то кидался на охрану — знали, что это потом выйдет боком. Одолевала другая беда — заключенные нередко сводили счеты с жизнью, вешаясь на решетках...

Самым известным постояльцем тюрьмы был некто Миша Мишель — один из главарей знаменитой в то время банды "Черная кошка", получивший срок 125 лет. О жестокостях налетчика, промышлявшего с бандой на железной дороге, ходили легенды, но в тюрьме это никак не проявлялось. Здоровяк, красавец, с изысканными манерами, в отличие от других бандитов с охраной он вел себя исключительно вежливо. Не жаловались на него и сокамерники — проживал он почему-то с военнопленными итальянцами и, похоже, понимал их язык.

Политические

Если бандитов надзиратели опасались, то к заключенным по 58-й статье, или, попросту говоря, политическим, относились чаще с презрением. Враги народа — что тут скажешь. Особую неприязнь надзиратели испытывали к женщинам-предательницам, воспринимая их как злобных старух (большинство из них пребывало в преклонном возрасте), которые только и думают о том, как бы навредить советской власти. Рассказывали, что эти старухи на воле сделали много зла — сотрудничали с фашистами, поджигали детские сады, травили детей. Старухи и в тюрьме проявляли свой норов, отвечая тюремщикам той же монетой — презрением. Содержались они в отдельной камере — 25 человек, и после дежурства на этом посту дурное настроение было обеспечено.

Но большинство политических отличались спокойным нравом. Они были образованны, начитанны. Выделялся среди них зэк Жихарев — по слухам, бывший секретарь Ленинградского обкома партии. Начальство к нему относилось снисходительно и даже с уважением — сверху, видно, было соответствующее указание. Сам же Жихарев вел себя скромно. Пять раз под конвоем его возили в Москву. Увезли в шестой — и уже с концами. При Скребкове это был единственный случай "освобождения" из Александровской тюрьмы.

Иностранцы

Самой многочисленной категорией заключенных в тюрьме в послевоенные годы были иностранцы — японцы, китайцы, корейцы, итальянцы, немцы, французы. Сидели высокие чины — полковники и генералы. Был даже внук японского императора — позже его перевели в Москву. В прошлом высокое социальное положение военнопленных не давало покоя некоторым из них и в тюрьме. Александр Иннокентьевич с неохотой вспоминает некоего француза по фамилии Петит. Более отчаянного скандалиста Скребков в жизни не встречал. Придирался он по каждому поводу и без: давно постель не меняли, баланда слишком жидкая, а то и просто: "Рожа не нравится твоя рязанская". Петит в совершенстве овладел нецензурной русской лексикой и на каждой прогулке вспоминал матерей всех надзирателей и самого начальника тюрьмы. После этого он обычно на несколько дней садился в карцер, выходил из которого ничуть не присмирев.

По словам Скребкова, заключенных в Александровском не били, и это позволяло им не скрывать своих эмоций. В 1956 году, когда тюрьма закрывалась, произошел даже своего рода бунт. Военнопленных распирало от радости. Всех, кроме японцев, которые ни в какую не хотели ехать на родину и даже плакали.

— Дело в том, что на родине их ждала смертная казнь как предателей, — рассказывает Александр Иннокентьевич. — При транспортировке многие пытались сбежать, их ловили, связывали и силком запихивали в машины.

Подписка

После закрытия тюрьмы ее сотрудникам предложили работу в органах МВД в разных точках Советского Союза. Скребков отказался. Остался в Александровском, где сначала работал завклубом (когда-то он хорошо пел и был ротным запевалой), потом рабочим в дорожном управлении. Воспитал четверых детей. В селе его уважали.

16 лет назад Александр Иннокентьевич похоронил жену и стал вести почти отшельнический образ жизни. Со своими сослуживцами (их в Александровском было восемь человек) общался неохотно и редко. Потом кто-то умер, кто-то уехал.

Сколько еще тайн хранят стены Александровского централа, сегодня, кроме Скребкова, рассказать некому.

— Нам (надзирателям. — Прим. авт.) много знать не полагалось, — признается Александр Иннокентьевич, — хотя знали мы все. Но тогда, 50 лет назад, мы дали подписку о неразглашении — пусть эти знания останутся при мне.

Метки:
baikalpress_id:  5 559
Загрузка...