Рецепты счастья

Эта жуткая юность… Жуткая! Эти мальчики, которым не нравишься, а они тебе нравятся, ты с ума сходишь. Ладно. Пусть сегодня один нравится, завтра другой… Но все равно, все равно.

За тобой ходит один, маленького росточка, крохотулечка. Ты на его фоне вообще дылда. Хотя на самом деле рост у нее — что надо. Эти жуткие подруги, которых презираешь, но с ними надо дружить, искать их расположения. Потому что от них зависит все, от этих девочек. А они толстые, они очень, очень толстые и носят мини. А тебе мини даже с твоими ногами нельзя носить, это даже не обсуждается. Вообще не заикайся! Когда она действительно заикнулась, пробовала заныть, подсмотрела, как некоторые девочки нытьем выпрашивают подарки, новые туфли и платья. Некоторые девочки даже плачут, бросившись в подушку, вот так именно с разбега: «Ах, так! Тогда я не знаю, что сейчас сделаю!» А ты попробуй вот так же. Ну, ну. У мамы такое лицо будет. Мама — старшая медсестра, хотя многим знакомым она говорит расплывчато, что работает в медицине, чтобы они подумали, что она не главный, не зав. отделением, но… врач. И эти знакомые матери, кому она делает уколы и мерит давление. Кому за деньги, кому за услуги. Потом сидит и считает эти деньги. Аня видела мать на работе — не подступишься. Как завуч школы. Походка, выражение лица. Дома лицо другое — такое немножко плаксивое, но это когда отец приходит с работы. Как всегда, под хмельком и делает вид, что трезвый-трезвый. Эта веселость чрезмерная, вежливость преувеличенная. Но вообще-то он хороший, Анин отец. Добрый. Купит все, что ни попросишь. Это когда у него деньги остаются, потому что все деньги в семье — у мамы. А когда он приходит такой веселый, мама делает вид, что она больная. Вообще, может, сразу заболевает всеми на свете болезнями, когда отец приходит поддатый и с виноватой улыбкой. А мать сразу идет и ложится на диван, на кровать или в кресло — ничком. Что подвернется. И полотенце успевает положить на голову. Даже иногда не успевает его намочить, нужно же в холодной воде успеть полотенце намочить — и тогда на лоб. Чтобы правдоподобно. А она не всегда успевает и кладет, какое подвернется. Но все равно жуть берет. Это страдание на лице. Она все знает про выражение страдания на лицах, она же в больнице работает, видит эти лица каждый день. А, может, человек просто заражается чужим страданием. Если бы в цирке работала, так смеялась бы… А так — поневоле подстраиваешься под среду обитания. А брат, старший Анин брат — мамин любимчик. Они с матерью — одно целое. Он, правда, не ложится на диван с этим страдальческим лицом, но иногда тоже может показать именно лицом, что его мучает. Тогда Аня — чья дочка? Аня хотела быть и с мамой, и с папой, а нужно только с мамой. Потому что иначе — предательство. Отец все отлично понимает. Он иногда найдет момент, когда, кроме Ани, на него никто не смотрит, и подмигнет ей. Аня от этого сразу теряется.

Еще эти компании, куда так хочется пойти. С этими девочками, этими мальчиками. Они особенные.

Где-то учатся, в каких-то специальных школах, музыкальных, художественных, в какие-то секции, студии и кружки ходят. Эти мальчики, победители всех на свете олимпиад. И нужно быть очень интересной, чтобы тебя заметили. Ну, хотя бы учиться, брать штурмом материал в учебнике, зубрить, зубрить, зубрить. И ждать момента, когда можно попросить у мамы новую куртку или сапоги. Юность — жуткое время жуткой зависимости. Сидеть в гостях и стараться замечать все, быть интересной. И готовиться к этим встречам, даже учить афоризмы, запоминать целые страницы, чтобы можно было вставить словечко, чтобы на тебя посмотрели с удивлением. А хочется уважения, признания хочется, хочется быть своей. Поэтому приспосабливаешься, смеешься чужим шуткам, напрашиваешься в гости, унижаешься. Однажды решилась, устроила у себя праздник, день рождения. Всех позвала, все и пришли. А мама ходила и всматривалась в лица, искала претендента, так и сказала: «Лучше всех Олег, перспективный, можно сказать, претендент». Ане и самой Олег нравился больше всех. Но Олег… Он такой… Он мечта, хоть плачь, хоть что делай. А мама так выразительно смотрела на него, именно его и выделила из всей компании. Когда уже прощались: «Приходи к нам, Олег, будем рады». И Ане хотелось провалиться сквозь землю. Это было и назойливо, и бестактно. Хорошо еще, что папа задержался на работе, или где он там всегда задерживается. А так Ане пришлось бы и за него краснеть, за его шуточки несмешные и пьяненькое веселье. И брат тогда не пришел, хотя ему хотелось, и это тоже хорошо, что не пришел, потому что он уж точно совершенно ничего не понимает, Анин брат, что можно, а чего нельзя, эти его вечные вопросы: кто звонит, почему, что вас связывает с Аней, давно ли вы знакомы.

И мальчики, которые говорят с тобой, но все равно думают о другом, о других. А за тобой по пятам этот Костя. Ну, зачем ей Костя! Он ей по плечо, он вообще никакой. Ходит и ходит, он неинтересный. С ним нельзя нигде появиться, все сразу начинают смеяться — такая разница в росте. И это выражение Костиного лица, когда он смотрит на Аню, краснеет и сразу отводит взгляд. И это вообще-то смешно, а брат сказал — не вариант. Мама тоже сказала — не вариант. Его дальше прихожей не пустили, когда он тоже пришел поздравлять Аню с днем рождения. Он пришел и стоит, а мама шепотом Ане — иди, там пришел один. Аня вышла — стоит Костя с букетом. Жуткие гвоздики, жуткие, мятые какие-то. Гвоздики — такие цветы, их кто дарит на день рождения, кто? И один цветочный стебель, конечно, надломился, Костя стеснятся — и цветов своих стесняется, и что пришел, вроде звали его и вроде не очень. Может, он не так понял? Получается, что не понял он вообще ничего. И тогда он исчез. Аня вспоминала про него, но так, мельком, без сожаления, а потом ей сказали, что он вообще женился. Ей на минутку даже неприятно стало — ходил, ходил и вдруг женился. Но что поделаешь, и такие женятся. Подумаешь. Нашел себе какую-то. Нет, думать лучше так — он женился, конечно, с горя! Аня его отвергла, он и женился на первой встречной. И она не видела его много лет, очень много. И не думала о нем. Нет, думала, вспоминала почему-то с каким-то стыдом, как он стоял в прихожей, а она его не позвала к гостям, и он мялся, потом сообразил, что он чужой на этом празднике, и заторопился. И со своим букетом и хотел уйти, потом вспомнил, что цветы-то, собственно, ей, сунул ей быстро эти гвоздики и побежал. И ведь побежал так быстро, подъездная дверь хлопнула мгновенно, хотя четвертый этаж. Он только выскочил, и сразу дверь хлопнула, словно он кубарем скатился, камнем упал. Упал к той самой двери.

А потом про него все-таки пришлось вспомнить, потому что тридцать лет, и все подруги, вообще все знакомые давно вышли замуж. И некоторые даже развелись, опять вышли замуж, а некоторые даже лучше прежнего.

Даже самые толстые — и то замужние. А она что? С ее пятерками, длинными ногами и красным дипломом? Ее даже оставили на кафедре, а там грызня с этими кафедральными тетками, и дома все одно и то же изо дня в день. Только брат теперь не один приходит, а со своей женой, такой всегда невозмутимой, молчаливой и величественной. Аня подозревала, что все величие жены брата — от самой простой ее глупости, но за одно выражение такого красивого лица ты все простишь этой женщине — и глупость, и манерность, все простишь.
Про Костю ей сказала мама:

— Иду по улице, вдруг меня останавливает такой интересный мужчина — высокий, одет хорошо, очки в дорогой оправе. И спрашивает, как там Аня. Костя! Представляешь! Каким стал, а был — замухрышка замухрышкой. Я, конечно, сразу сказала — приходи, будем рады. И сама телефон записала. А то телефоны же поменялись.

И Костя позвонил, и пришел. И как раз у Ани — день рождения. И они всего наготовили, и торты спекли — сразу два, творожный с фруктами и «Наполеон» с орехами. Много всего: и курицу запекли с черносливом, и заливное, и два салата, и пирожки слоеные — хочешь с мясом, хочешь с яблоками. А Костя пришел с такими цветами! Букет был такой… Ане таких букетов никто никогда не дарил. Розы, а вокруг мелкие такие цветочки, и все переплетено бусами, и в гофрированной бумаге. Очень, очень дорого. Аня потом специально пошла в цветочный магазин, узнала, сколько стоит такой букет, хоть примерно — чтобы розы, чтобы бусы и бумага гофрированная. Это такие деньги, как оказалось. Она сказала маме, а мама сказала — да-а…
Ну, в общем, за Костю пришлось побороться. И серьезно побороться. Он ведь очень изменился, Костя-то. Даже ростом. Он вырос настолько, что Аня на каблуках, а Костя все равно выше. Ну и в остальном тоже. Аня не хочет вспоминать то время, особенно когда его жена приходила. Такая жуткая тетка. Толстая. Аня даже разговаривать с ней не стала, сразу дверь захлопнула, как только эта тетка стала причитать… Теперь Аня хорошо с Костей живет. У них вообще все, абсолютно все хорошо. Дочка растет. На Аню похожа, такая же длинноногая. Правда, Анин папа отчебучил, выкинул номер — взял и ушел к какой-то своей бывшей однокласснице. Не думал ни минуты, ни на что не посмотрел, даже на то, как все переживали, собрался и ушел. Почти и без вещей. Взял что-то на первое время и больше не появился. Ане, правда, успел сказать: «Вырастешь — поймешь». А куда ей еще расти-то? Что рост взять, что возраст.

Был, правда, момент, когда Костя вдруг стал попивать. Но тут уж Аня не растерялась — легла на диван и полотенце положила на голову. Костя такого никогда не видел, перепугался, так сразу и пить бросил.

А если где в гостях посмотрит на рюмку, сразу вспоминает Анино лицо страдальческое, как она на диване лежала бледная и тихим голосом просила принести ей лекарство. Нет, он больше не пьет. В конце концов все для него же, для счастья, а рецепты этого счастья у всех свои.

Загрузка...