Простые радости

Радостей хочется простых. Простых, не от тупоумия, невежества и грубости чувств, а как раз от ясности ума. Вот Катя. Умная же, во всяком случае аттестат без троек, мозгов хватило даже высшее образование получить.

Да, выучилась на кого-то там. Катя, кстати, усердная была насчет получения знаний. И потом все вроде складывалось. Ну ладно, не очень складывалось. Но у кого, спрашивается, первый брак — и на всю жизнь. Это вообще счастливчики. Это редкость. Или когда все-таки развелись, эти бывшие мужья не забывают про своих детей все-таки. Что-то хотя бы помнят, день рождения. Катя сдуру полезла этому бывшему мужу напоминать про забытый им день рождения его дочери, а он так напрягся. У него же все уже совершенно другое, новое, и дочка новая. Так что Кате с ее малюткой ничего не обломилось. Катя немножко погрустила, но молодость взяла свое. Больше она за этим человеком не бегала и ни на чем не настаивала, на материальной поддержке. Толку все равно ноль. Какие-то рублики слал по почте, Савва Морозов, и на том спасибо. Короче, Катя, получается, классическая мать-одиночка. Гордая. Но жилплощадь имеется. Не хоромы, конечно, с видом на реку, но и не на отшибе. Трамвай ходит. А где трамвай — там и город. Вот Катя на этот трамвай прыг — и на работу. А потом с трамвая скок — и домой. И, в общем, ничего — иногда грустно, а иногда очень даже весело. Всякие планы, и есть на кого опереться. Подружки. Есть за кого порадоваться, у кого счастье в личной жизни случилось, у кого только собирается случиться. А дочке уже десять, еще не выдохнуть полной грудью, но можно и передохнуть. Уже без этого сумасшедшего беспокойства. А еще и мечты кое-какие, и вот это — самое главное — ощущение дороги, что ты все-таки куда-то движешься. Даже если ты движешься в сторону рынка насчет картошки. Все равно грезишь, взгляд такой… Даже пусть о том мечтаешь, что бы такого купить с зарплаты. Даже если живешь ты в режиме жесткой экономии, все равно были же праздники. Заплатишь за все — за квартиру, телефон, до мастерской пробежишься, сдашь обувь в починку. И останется рубля полтора. И тогда они с дочкой Аней идут в магазин и покупают самый большой брикет мороженого. И едят его! Даже можно сказать, что без обеда. Но в такой день можно и на макаронах посидеть, когда знаешь, что в морозилке мороженое. А если еще и со сгущенкой? То это вообще что-то запредельное.

Вот так бы жили не тужили, ели бы свое мороженое, смотрели бы мультики, ругались, мирились, жили бы своей чудесной жизнью. Но у Кати вдруг начались томления, и встретился ей Юра. Юра да Юра. Таких Юр на улице… А у Кати — дни затмения и большое чувство любви, а чувства самосохранения — никакого. Ладно бы еще, когда подружки возмущаются и кричат — где ты этого урода нашла? Здесь можно все списать на то, что завидуют. Но когда родная дочь Аня ненавидит этого Юру вплоть до рева в полный голос на улице, когда Катя жизнерадостно сообщает — а сейчас мы заедем в магазин, потому что сегодня придет дядя Юра. И когда он звонит, Аня молча швыряет трубку. И Катя в расстройствах, ей хочется, чтобы мир во всем мире. Чтобы Катя с Юрой приходили к знакомым в гости, а знакомые бы радовались и не знали бы, куда посадить и чем угостить. А получается вообще стремно — Катя с Юрой приходят, а им никто не радуется. Все наоборот: практически уже прямо хамят, открыв дверь: мы заняты, мы все ужасно заняты, в другой раз, в другой раз. А какой другой, ничего уже не бывает.

И Катины еще недавние близкие подруги нагло врут, что заняты, так заняты, что даже пригласить к столу не могут.

Именно к столу — речь об этом. Потому что Катя с этим своим Юрой любят за столами сидеть. А на столах чтобы бутылки. Ну, эти бутылки Катя и сама в состоянии купить. Катя и покупает, конечно, потому что у Юры нет пока денег, чтобы что-то купить, не получается у него с работой. Какие-то драматические обстоятельства ему вечно мешают. Прямо вот рок какой-то. В основном, конечно, речь идет о кознях каких-то злых начальниц. Он так Кате намекает, что, мол, опять начальница приставала. Ужас. А Катя, конечно, возмущается — какие все-таки женщины эти… Вот эти, которые старые и не любят молодых, точнее, как раз любят. Но Катя сама пока работает, и на бутылки хватает. На что-то другое — уже нет, поэтому Катина мама забирает Аню к себе, точнее, сама Аня не хочет жить с матерью. Потому что там уже одна ругань. А Катя звонила и вызывала дочку к подъезду, и совала какой-то пакетик — это тебе, дочка, конфетки. А дочка кидала конфетки в лужу и убегала. Потому что Катя приезжала все-таки пьяненькая, и рядом еще прохаживался этот ненавистный дядя Юра. И Катина дочка потом плакала, запершись в ванной. И никто не видел этих слез. А Катина мать тоже плакала, и никто ее слез тоже не видел. А Катя говорила потом тем, кто еще ее слушал, что у нее сердце разрывается. На что ее подруги, если кто еще остался из подруг, язвительно интересовались — это по какому же поводу? И пытались еще объяснить Кате, что в ее ситуации нет никакой драмы. И была бы одна комедия, если бы не Катина мама — пенсионерка, и если бы не Катина дочь — школьница. И у Кати глаза тогда наполнялись слезами. Катя уже так ловко научилась останавливать слезы, чтобы они стояли в глазах. Чтобы красиво, чтобы еще нос не краснел и не распухал от слез. Тут главное — не моргать, иначе хана, вся картина насмарку. Тушь потечет, лицо в пятнах. А слеза должна по щеке так медленно-медленно. Тушь была еще приличная. Ну, вот Катя замирает в этих крупных планах, а потом достает сигарету, а подруги нервно кричат: не кури здесь, не кури здесь. Потому что их мужья, если кто курит, то на балкон уходят. И Катя мечется по чужой квартире — на балкон, с балкона, с этими мужьями чужими, и уже всех достала, вообще всех, даже самых воспитанных и терпеливых. И бутылки ей не дают вытаскивать из сумки, и они звякают, эти бутылки, и подруги смотрят высокомерно и презрительно, и уже никто не скрывает своего презрения. И бутылки так и остаются в сумке невыпитыми в этом доме, а хотелось пить именно в этом доме, чтобы именно здесь веселиться и смеяться. А подруги противными, скрипучими какими-то голосами, или, наоборот, визгливыми, напоминают, что время позднее. И что раз чаю никто не хочет, а Кате пить чай невкусно, а Юре — тем более, и Юра показывает Кате лицом, что пора на выход. А Катя все чего-то еще ждет, какой-то перемены чувств. Вот должно ж что-то сдвинуться в суровых этих сердцах бывших, теперь уже бывших, подруг. И что-то опять начнется, какой-то главный разговор. А их — и Катю, и Юру — на выход. И тогда они идут к Кате. А Юре там уже скучно. Ему все это уже надоело. Потому что Юра хочет праздника. А какой с Катей праздник? Если Катя все время ноет и жалуется, плачет и все про дочку несет. И все порывается ехать к ней среди ночи. Чтобы упасть там на колени, рыдать и просить прощения. Прямо на пороге упасть и просить прощения. И у дочери, и у матери-пенсионерки. Катя, кстати, пару раз устроила там спектакль с паданием на колени, прямо на пороге квартиры. Ее, конечно, быстренько с этих колен поднимали и утаскивали в дом, и там слезно просили не устраивать больше цирковых номеров. А Катя и там все падала и голосила. И дочка стояла в пижаме, и мама Катина куталась в халат. Им рано вставать, а тут Катя все плачет, и куда ее девать среди ночи. И Катю укладывали спать. А утром Катя старалась уйти пораньше, потому что стыдно, стыдно, стыдно, и она писала записку: «Простите меня, все будет «харашо». Обещает, что исправится. Так и пишет — «харашо». Но «харашо» уже не было, а было совсем уже плохо. Но тут, к счастью для Кати, Катя Юре вконец надоела. Юра же на одной территории с Катей не проживал, у Юры своя мама имелась, любящая Юру. Вот так Юра домой придет, мама Юру отмоет, откормит и опять на прогулку выпустит. И Юра, накормленный, намытый и выбритый, в чистой одежде, пойдет погулять и зайдет по дороге к Кате. А Катя уже какая-то некрасивая сделалась от страданий. Водка вообще не красит, как, собственно, и пиво, и вино, что красное, что белое, что портвейн.

Ну, в общем, Юра посмотрел на Катю при свете яркого дня, и ему что-то все это разонравилось, и он пошел да и нашел сразу себе другую женщину. А Кате так и сказал — некрасивая ты и надоела совсем. И на работе Кате сказали, что и там она всем надоела. В общем, Катя осталась без Юры и без работы. Так что водку покупать стало не на что.

Да, собственно, сама водка Катю, к счастью, не интересовала, а интересовало то, как они с Юрой интересно ее выпивали. Катя, конечно, не смирилась с тем, что Юра пошел интересно проводить время еще с кем-то, она даже узнала адрес. Решила задать кое-какие вопросы этой новой участнице. Но поговорить не удалось, потому что вышел Юра и сказал грубыми совсем словами про то, что он думает о таких, как она. И главное он сказал, что не понимает, как это она дочь бросила: «И кто ты такая после этого?» Вот Юрина мама… И Юра шарахнул дверью перед Катиным носом. И хоть как ты скребись, хоть плачь, хоть вой, соседи милицией пригрозили, так что пришлось уйти.

А потом долго, год, наверное, или полтора, Катя приходила в себя. И не сразу, конечно, но все как-то стало приходить в норму. Одиночество вообще полезно. Всем и каждому. Если не бегать по городу и не вязаться к прохожим со своими жалобами. Потому что кто, интересно, будет слушать твою повесть о том, как ты свою прекрасную жизнь, полную настоящих радостей, превратила в то, чему и названия нет. Кто тебя станет слушать, а тем более жалеть. Какой-то Юра… Где он, Юра, ау. На каких кухнях, по каким адресам, и есть ли Юра, и был ли он… Пить Катя бросила сразу, работу не сразу, но нашла. А в прошлое воскресенье позвонила дочка и сказала, что придет. Катя побежала в магазин и купила самый большой брикет мороженого. Ну, и сгущенку, конечно. Просто все, но дочка любит очень, когда мороженое со сгущенкой. Настоящие радости — они всегда очень простые.

Загрузка...