Просто знакомый

Говорить, спорить, просто находиться в этом доме, собственном доме, — надоело. На-до-ело! Понимаешь? Не понимает… Вообще ничего не понимает, наоборот, ведет себя так, словно это обычная размолвка.

Которых уже столько было за три года их так называемой совместной жизни. Он ничего не обещал. Ну, чтобы вот так конкретно… У нее и развод с мужем не оформлен. Ах, развелась? И когда успела. Говорила? Не помню. Вообще, ничего не помню. Давай, просто по-хорошему, вот без этого, без этих сцен. В конце концов, ты же взрослая женщина. У тебя дочь, у тебя работа. Кстати, почему ты сегодня не идешь на работу? Какой отпуск? Отпуск, чтобы пасти меня? Я ничего не знаю… Я вообще теперь ничего не знаю. Нет, у меня никого нет. Я просто хочу посидеть в тишине. Нет, есть я не хочу. И пить не буду. И телевизор не надо включать. Вообще ничего не надо. Нет, не понимает и не уходит. Ну что, ОМОН вызывать? Опять эти слезы.

Катя его любит, и он ее любит. Катя так, во всяком случае, думает — про их любовь. Что они поженятся. Что у них все будет так хорошо, так хорошо. Но как может такое быть, если никогда и не было хорошо. И он не особо и настаивал, чтобы она вот так быстренько переехала к нему. Он удивился очень, когда увидел ее на пороге дома с большой сумкой. Через неделю она стояла уже с двумя сумками. И полки, заставленные косметикой. Сколько же у нее косметики? Эти баночки. Вначале умиляло — в его холостяцкой квартире женщина. Ну, пусть немного старше. Сестра Люба вот тоже старшая, а у нее и не было никогда столько косметики. Люба первая и сказала: «Зачем тебе эта старуха?» — «Подумаешь, шесть лет!» «Не шесть, а семь», — уточнила Люба. Навела справки: «У нее ребенок!» Ребенка она оставила у матери. Ну, не в детдоме же! Катя — она хорошая мать, она все эти годы жила на два дома. По любому звонку матери срывалась и бежала к дочери. Здесь, в общем, недалеко — полчаса на троллейбусе. И уроки, и все, что требуется ребенку к школе. Все родительские собрания. И его не особо донимала, чтоб он проводил время с ее дочерью, и сюда не часто приводила девочку. Он сразу сказал: «Я как-то не очень с маленькими детьми…» Ну, это он, положим, врет. Ведь Любиных пацанов он еще как понимает, никогда не отказывается провести с ними вечерок, и на праздник, утренник — пожалуйста, даже на елки с ними ходил. Может быть, потому что мальчики? С мальчишками проще. Или все-таки сестра права — здесь родные племянники, а там чужая ему девочка. И девочка еще с характером — такая бука, никогда не поговорит толком, он и не знает ее хорошенько, никогда не стремился узнать. Никогда сам не предлагал: давай возьмем в отпуск твою дочь. Это когда они на Байкал поехали. Собственно, они вдвоем только один раз тогда и ездили. У нее такое лицо было, такое униженное, когда он ей сразу сказал, что компания собирается хоть и семейная, но без детей. Он врал, конечно. И Петровы своих детей тогда взяли, и Лешка с Веркой — Веркину дочь. И собак взяли, а Петровы еще и кота умудрились в переноску запихать.

Намучились потом с этим котом. Катя как раз и пасла котяру все это время. На нее кота и скинули любящие хозяева — и кормить, и выгуливать, и следить, чтоб из домика в лес не сквозанул. Все так потешались.

А он не обманывал, просто это было первое лето его знакомства с Катей. И ему, честно, не хотелось с дочкой возиться и в семью играть. Не хотелось этих строгих конкретных рамок — семья, обязанности. Он вообще ни на чем не настаивал. Она ведь была тогда вполне себе свободная женщина. С мужем они и не жили давно. Два года? Два с половиной? Три? Собственно, у нее с тем мужем сразу семьи не случилось, в подробности он не вдавался, она сама не рассказывала ничего. Только что-то вот опять про любовь. Что не любила, а замуж пошла, чтобы у дочки был отец. А сейчас она что, пыталась и из него отца для своей дочери слепить-вылепить? Ну, какой из него отец для чужого ребенка? Он и собаку-то не решается завести. А тут — чужая фактически девочка. Все эти альбомы-раскраски, мультики и сказки на ночь. А Катя приезжала расстроенная и говорила, что дочка не хочет засыпать без нее. Вот так и ждала, чтоб уснула. А он услышал только одно — надо чтобы дочка была здесь, чтобы не моталась она вот так, разрываясь между двумя домами. Между любовью и долгом. Там у нее, значит, долг, а здесь, с ним, любовь? Или наоборот? Эти дикие ее покупки! Взять и приволочь чуть ли не на своем горбу мешок картошки. Зачем? Картошка, собственно, не является самой любимой его едой. Ну, можно раз в месяц поесть жареной картошки, но это не принципиально. Зато теперь стоял в прихожей этот ужасный мешок. В конце концов половину мешка или больше пришлось выбросить. Катя сидела в прихожей на полу и перебирала эту картошку с виноватым и страдальческим выражением лица. Что это? Дикость. Эти сумки. Что это вообще такое — пойти в магазин за булкой хлеба и пакетом молока и принести десять килограммов каких-то продуктов. А потом охать, вздыхать, что морозилка забита до отказа, в холодильник ничего не вмещается. Вообще, все не так, вообще все это — не его жизнь. Эта стирка, эти гигантские простыни и пододеяльники, развешанные посреди комнаты. «А я думала, что ты задержишься на работе, белье успеет просохнуть». И вся, вся ее эта дурацкая деятельность, совершенно ему ненужная. Покупка какой-то посуды, чтоб все в один тон, все по цвету. «Где моя синяя чашка?» — «Я поставила ее в шкаф». — «Зачем убирать в шкаф чашку, которой я постоянно пользуюсь?» Цветы в горшках по подоконникам. А он не любит, когда на подоконниках что-то стоит, свет загораживает. И вообще, цветы… Кто за ними будет ухаживать, когда я уезжаю? Смотрит, и взгляд такой виноватый, улыбка виноватая. «Ну, я же… Я и буду ухаживать». То есть она за него, получается, все решила. Вообще все.

Он не собирался жениться. Жить, во всяком случае, вот так, как они стали жить. Чтоб эти поездки на рынок за продуктами. Впрок! Чтоб планировать жизнь на неделю, месяц, на год. «Нас пригласили на день рождения». Кто? Кто, в конце концов, пригласил НАС? Звонил Петров, просил напомнить, что у него день рождения. А она поняла, что сейчас они с ним вдвоем наденут парадные одежды, она, конечно, в обязательном красном платье, он в костюме, при галстуке, она накрасится, как Снегурочка на Новый год, прическу сообразит в парикмахерской, зальется духами, возьмет туфли на сменку. Купят какой-нибудь дурацкий сервиз подороже, или что там обычно покупают? И двинут под ручку, чинно, на семейный ужин в приличный дом. А все же не так, они справляют свои дни рождения своей компанией, жена Петрова готовит еду, забирает детей, и все они уезжают к бабушке с дедушкой. Сама же так, сама все и придумала, сказала, что и ей отдых нужен, а не слушать пьяные разговоры. Вот! Это мудрая женщина! Он попытался объяснить это Кате, а Катя обиделась. Вот что за манера — дуться и обижаться. По любому поводу. Вообще ничего не слышит и смотрит с подозрением. «Я хотела сделать тебе приятное». Это ее метод уборки — переставить все с места на место так, что потом вообще ничего не найдешь. «Где черная папка? Она лежала здесь, на столе». — «Она и лежит на столе». — «Где?!» — «Да вот же». И опять плакать…

Он кричал, он заводился от пустяков, он придирался по мелочам. Он спрашивал ее: «Вот скажи, чего ты от меня хочешь?» Она молчала.

А он все равно докапывался со своими вопросами. Видел, что ей неприятно, но все равно изводил. А ответ был один — она хочет за него замуж. Он так и спрашивал: «Ты что, замуж за меня хочешь?» И начинал развивать тему, пугать ее будущим: «Какой из меня муж? Катя, скажи, какой из меня муж может получиться?» И она опять плакала, и сквозь слезы пыталась что-то сказать. «Не слышно, говори громче». «Хороший, — всхлипывала она. — Ты очень хороший». Ему потом стыдно становилось, когда он вспоминал эти сцены. Стыдно за себя. Но и за нее тоже! Что терпит все. Зачем это все, зачем эти женщины так себя ведут? Чего они хотят на самом деле? Чего? Повиснуть на мужике? Закормить его своими борщами? Удушить в объятьях?

Когда она, наконец, ушла, когда, наконец, были собраны эти баночки, коробки и сумки, когда, наконец, он сам все погрузил в машину и газанул от ее подъезда, не оборачиваясь… Не стал смотреть, как она там управится со своим шмотьем, как начнет таскать все на свой четвертый этаж. И, когда он вошел, наконец, в свой дом, то еле отдышался, словно за ним гнались. И попытался вспомнить еще трусливо: а не остались ли у нее ключи? Нет, вот они, ключи, на полке в прихожей. Все. Сесть. Выпить. Нет, пить он не хочет. Кофе? Растворимый? Нет, растворимого не хочет, а варить зерна лень. Просто пить, пить, пить… Воды из-под крана. Первой его поздравила сестра: «Давно бы так, а то повесил себе ярмо на шею». Петров пожал плечами, а его жена вдруг сказала с неприязнью, раздраженно: «Такую женщину упустил, теперь всю жизнь вспоминать и жалеть будешь». Странно, никогда они не были подругами — Катя и жена Петрова, никто никогда не выказывал Кате приязни. И она очень от этого страдала. Да и он, если честно, переживал, что Катю не приняли в его круг. Его круг! Какой уж там круг. Тоже вот — великосветское общество.

Жил он потом долго совсем один, знакомился, конечно, таскался к малознакомым девицам, но встречаться предпочитал все-таки на чужой территории.

У себя дома ему никого не хотелось видеть. А то мало ли что… А года через два понял. Все, не могу больше. Ну, не борща же ему, в самом деле, домашнего, захотелось. Вот уж смех-то. В любом кабаке тебе этого домашнего борща нальют. И борщ, и котлеты — чего захочешь, то и подадут. За любые деньги. Цветы в горшках давно засохли, пришлось вынести их на мусорку. Жалко, словно что-то живое удавил собственными руками. «Але, здравствуйте, а Катю можно?» — «А Катя вышла замуж и уехала». И он почему-то спросил: «Давно?» — «Месяц назад. А кто ее спрашивает?» — «Так, никто, просто знакомый…»

baikalpress_id:  99 996