Подводный фотограф обнаружил главное золото Байкала

Не было, наверное, года, чтобы на Байкал не приезжал какой-либо человек с мировым именем. Режиссер Джеймс Кэмерон, композитор и певец Андрей Макаревич, путешественник Валентин Ефремов, полярник Артур Чилингаров…

Среди незаурядных личностей, посетивших Священное море в этом сезоне, особое место занимает Андрей Некрасов. Именно у него есть возможность максимально изучить Байкал изнутри. Некрасов — самый, пожалуй, известный и востребованный подводный фотограф на постсоветском пространстве. Несмотря на то, что живет он очень далеко от Восточной Сибири, в Одессе, это уже его третий визит на Байкал, и каждый раз, по его собственным словам, он открывает здесь что-то новое.

— Насколько интересен Байкал для подводного фотографа? Не слишком ли он скучен по сравнению, например, с Красным морем или Таиландом?

— Сравнивать Байкал с чем-то не совсем уместно. В Красном море — одно, на Байкале — другое, и каждое интересно само по себе. В первый раз я был здесь зимой, нырял под лед. И могу со всей ответственностью заявить, что байкальские льды ничем не уступает льдам Антарктиды, хотя считается, что в Антарктиде самые красивые в мире подледные пейзажи. Для Байкала характерен особый подводный мир: голубая прозрачная вода, желто-зеленые байкальские губки, пушистые водоросли, прекрасные скалы. Каменные стены вертикально уходят метров на сто... Много видов разных бычков, омуль, хариус, не говоря уже о таких прелестных животных, как байкальская нерпа. И большинство этих живых организмов можно встретить только на Байкале. В общем, его ни с чем не спутаешь.

— Считается, что в энергетическом плане Байкал — очень сильное место. Вы это почувствовали?

— Когда очень много ныряешь, то накапливается такая усталость, что энергия убывает, а не прибывает. Это неизбежно. Но перед погружениями три дня я просто путешествовал по восточному берегу Байкала — и вот тут я действительно получил огромнейший заряд энергии.

— А в чем это выражается?

— Это трудно объяснить… Ну вот смотрите: какая бы ни была погода, у тебя нет никаких мыслей, кроме позитивных. Начинаешь думать: а почему, собственно? И не находишь объяснения. Настроение ведь не пощупаешь, его можно только ощутить. Мне здесь очень нравится, иначе бы я третий раз сюда не приехал и не планировал бы уже четвертую и пятую поездки.

— Говорят, что сила Байкала такова, что она может помогать в той или иной работе, а может, напротив, мешать. Вы не сталкивались с таким проявлением байкальской энергетики?

— С одной стороны, можно рассудить так: существует везение или невезение, и это объективно, ни от чего не зависит. С другой стороны, смотрите, как у меня складывался распорядок на Байкале: я прилетел сюда, шел проливной дождь. Пока ехали на место погружения, ливень продолжался. Начали снимать — появилось солнце, хотя было еще немного пасмурно. И далее всю дорогу нас сопровождала хорошая погода. Завтра мне вылетать, и сегодня мы сделали крайний дайв на небольшой глубине — максимальной, которую я могу себе позволить за день до отлета. И во второй половине крайнего дайва начался ливень с грозой, засверкали молнии… Видимо, Байкал сказал мне: «Все, хватит на это раз…» Если в целом говорить о некой байкальской мистике, то я не готов рассуждать на эту тему, потому что, конечно, не все можно объяснить привычными категориями. И от этого можно напридумывать себе все что угодно.

— В связи с Байкалом много и часто говорят на экологическую тему. В частности, что влияние человека привело к необратимым последствиям… Там, под водой, это заметно?

— Вы имеете в виду влияние Байкальского ЦБК?

— Да, прежде всего.

— Я совершил несколько погружений в районе Байкальска, и кроме бревен — фрагментов разрушенных деревянных пирсов — никакого влияния человека не заметил. Дерево потихоньку гниет, и ничего в этом страшного нет. В районе Кругобайкалки нашли сошедшие с рельс вагоны. Это железо, совершенно привычный для природы металл. А вот от химического воздействия видимых следов уже не осталось. Комбинат же закрыли не вчера...

— Да, год уже прошел.

— Год — это большое время. Штормами все переметало, производящие кислород водоросли обогатили воду. Думаю, уже через пять лет вообще, даже на уровне лабораторных исследований, не будет видно, что было когда-то на Байкале химическое производство. Природа очень быстро залечивает раны. Главное, ей не мешать. У меня много друзей было в Чернобыле. Когда все случилось, назывались сроки реабилитации чуть ли не до тысячи лет. Но уже сейчас природа там восстанавливается сама: в лесах появились олени, в реке — рыба. В этой связи меня весьма удивила на Байкале такая вещь: кто-то мне рассказывал, будто рыбаки жалуются, что нерпа и баклан истребляют рыбу. Неужели действительно жалуются?

— Да, так и есть. У нас в газете даже какой-то материал был на эту тему…

— Надеюсь, вы не поддерживали рыбаков?

— Нет, просто констатировали факт, что рыбаки обвиняют нерпу и баклана.

— А вам не кажется, что рыбакам лучше начать с себя? Может быть, они на себя обратят внимание? Может, умерят свои аппетиты? И не надо валить на дикую природу, которая без них существовала миллионы лет: жили здесь и нерпа, и бакланы, и рыбы на всех хватало. А когда пошел чрезмерный лов, когда в природный баланс вмешались банальные шкурные интересы человека, это стало превосходить возможности природы. Ведь в природе все сбалансировано. Допустим, случается переизбыток нерпы, она ест больше рыбы. Немного уменьшается количество рыбы — уменьшается рождаемость нерпы. Увеличивается количество рыбы — снова увеличивается рождаемость нерпы. И так постоянно. Это правило природной сбалансированности. А интересы человека — «Дай, дай мне больше!» — ничем не сбалансированы, кроме законодательства. Если ограничить аппетиты рыбаков, браконьеров и прочих, то станет больше и рыбы, и нерпы, никому не надо будет искать крайних.

— Тут у нас несколько лет назад были «Миры», совершали погружения. Говорили, и члены экспедиции эти слухи поддерживали, что «Миры» ищут золото. Возможно, золото Колчака. У вас в связи с этим какие-то находки были на Байкале?

— Все, что лично я нашел, — это рублевая монета с Лениным. Уже раритет, уже история… По итогам первой экспедиции на Байкал у меня была выпущена статья «Золото Байкала». Там было написано, что, да, здесь ищут клады и этих кладов действительно может быть много. Но я не стал бы уделять слишком много внимания этой теме. Самой большой драгоценностью на Байкале является сам Байкал, его уникальная природа, чистота воды. Это и есть самое главное золото Байкала.

— Расскажите, с чего началось ваше увлечение подводной съемкой.

— Началось все с того, что уже в 14 лет я начал снимать под водой.

— Тогда уже была необходимая техника?

— Не было. Но технология съемки была: берешь резиновую монтерскую перчатку, вставляешь туда «Смену-6» или «Смену-8», выворачиваешь пальцы перчатки, чтобы перемотать пленку, взвести затвор, а спереди эта перчатка наматывается на стекло от маски. Ты плывешь и снимаешь. В 16 лет я окончил морскую школу ДОСААФ и начал работать с аквалангом. А до этого я снимал на задержке дыхания. И вот я снимаю по сей день.

— Извините за нескромный вопрос: а откуда вы берете деньги на столь затратное хобби?

— Только шесть лет назад я покинул свое предыдущее место работы. Это была должность топ-менеджера в крупной фирме. Я зарабатывал деньги и ездил два раза в год в отпуск. Естественно, все поездки были связаны с подводными съемками. Все это время я активно участвовал в международных фестивалях в Украине и России, а также — по большей части — за рубежом. Получил больше ста наград, которые сделали мне имя. И сейчас весь этот багаж позволил мне переквалифицировать свое увлечение в основную работу.

— То есть подводная съемка стала вашей профессией, я правильно понял?

— Да я на это живу. Я вполне самостоятелен. Меня никто никуда не посылает и ничего не заставляет делать. Я еду туда, где мне интересно; снимаю то, что мне интересно. И в конечном итоге это оказывается интересно другим.

— Насколько тема подводных съемок востребована?

— У меня, в Украине, абсолютно не востребована. В России мало востребована. Поэтому сотрудничаю я в основном с зарубежными журналами. Есть специализированные дайверские издания. Я в них публикую соответствующие материалы, интересные специалистам. Но много материалов идет и в те издания, которые рассчитаны на широкого читателя.

— И чем в коммерческом плане интересна для вас нынешняя поездка на Байкал? Что заинтересует зарубежного читателя? Что вы сможете, грубо говоря, хорошо продать?

— Я наснимал разнообразную, уникальную природу Байкала. И это уже интересно. Кроме того, два дня я посвятил съемкам вашего потрясающего подводного художника Юры Алексеева из Байкальска. Мы сделали материал, как Юра под водой пишет картины. Я уверен, что эта тема будет интересной практически для любого издания, потому что подводных художников в мире можно сосчитать на пальцах одной руки. Есть у нас один парень на Черном море, есть французский подвод­ный художник Андрэ Лабан, который начинал это дело еще в середине 60-х. И все, больше лично я никого не знаю. И тема Байкала далеко не исчерпана. Я уже говорил, что намерен сюда вернуться, и не раз.

— Андрей, вы много где бывали, чего видели… Какая история, связанная с вашей работой, вспоминается чаще всего?

— Знаете, я часто открываю свой электронный альбом. И в какую папку я ни зашел бы — везде есть интересная история. Помню, в Арктике снимали кольчатую нерпу. Два часа мы с напарником медленно подползали к ней по льду. Лед был присыпан снегом, хрустел, и нерпа на каждый хруст оглядывалась. Я сначала снимал ее телевиком издалека, потом подполз, поменял объектив. В конечном же итоге я снимал ее с 40 сантиметров широкоугольным объективом. Она перестала воспринимать меня и моего напарника как какую-либо опасность, а потом и вовсе пригрелась на солнышке, начала храпеть. Я не выдержал, нарушил тишину и стал попросту ржать. На что она приоткрыла глаз, посмотрела на меня и продолжила спать.

Месяц назад на Дальнем Востоке моим бадди (напарником. — Прим. ред.) была девушка в розовых ластах. Мы плывем, никого не трогаем, и тут из-за камня медленно выплывает ларга (дальневосточный пятнистый тюлень. — Прим. ред.) и тихонечко идет за ее ластами. Я подал напарнице сигнал, ну и стал наблюдать, чем дело закончится. Смотрю: ларга подошла, потрогала один ласт зубами, другой, а потом еще долго гуляла вокруг нас, заинтересовавшись ее розовыми ластами. В каждой поездке есть свои истории.

— И на Байкале были забавные случаи?

— Была у меня тут встреча с одной нерпой. Надо сказать, что со своего первого приезда я мечтал увидеть в дикой природе байкальскую нерпу. Понятно, что я ее уже видел, но издалека. Гладь озера, и какая-то черная шишка вдалеке торчит. «Вот, Андрей, — говорят мне, — это нерпа». А тут я вышел на берег. Сижу, отдыхаю, жду, когда на судно обедать позовут. И вдруг всплывает метрах в десяти нерпа и никуда, похоже, не торопится, чуть ли не позирует мне. А у меня как раз нужный объектив стоит. Так мне удалось снять несколько крупных кадров нерпы.

— В целом о Сибири как впечатление? О людях, которые здесь живут…

— Сибиряки люди гостеприимные, добрые. Тут вопросов нет. И вообще получается такая штука, что на всех северах, будь то Арктика, Дальний Восток, Сибирь или Урал, люди значительно добрее и лучше. Вот, например, руководитель вашего иркутского дайвинг-центра Геннадий Мисан пригласил меня на дайвинг-сафари. Связался со мной, говорит: «Приезжай, поныряй, отдохни. У вас там, в Украине, бардак какой-то творится». Теперь, правда, у нас принято говорить «в Украине». Вот Катя (Катя Бояринцева, иркутский дайвер и путешественница. — Прим. ред.) трое суток за рулем просидела, меня по Бурятии возила, а потом была моим постоянным бадди. Юра Алексеев, художник, тоже замечательный, потрясающий человек. Он первый раз меня увидел, но оставил ночевать у себя дома в Байкальске. Накормил, напоил, спать уложил… Не знаю, может, конечно, мне везет на людей, но, мне кажется, в Сибири большинство людей именно такие.

baikalpress_id:  96 904