Пироги и немножко пива

— Что-то из ничего, — торжественно объявляет Катя и открывает крышку салатника. Костя изображает удивление, восхищение, радость.

Пока еще изображает, но иногда, после особенно утомительного рабочего дня, ковырнет вилкой это «что-то» и спрашивает: «А поесть ничего нет?». Тогда Катя презрительно фыркает. Вот она — борьба поколений. Костя требует на ужин тарелку борща, второе — непременно мясо с картошкой, и запить все сладким-пресладким чаем с куском торта, пирога или, на худой конец, горстью конфет. Но пирог — лучше. Катя легко произносит слова «руккола», «авокадо», «фейхоа» и «маракуйя». И даже знает, что эти слова обозначают. Костя лезет в ящик кухонного шкафа, роется там среди банок. Это его заначка. Находит тушенку, вскрывает и ест прямо из банки. Ложкой. Намазывает на ломоть хлеба эту, бр-р, гадость и ест. Еще и постанывает от удовольствия: «И все приходится самому, все самому…». «Вот ни капельки у тебя вкуса», — обижается Катя. «На вкус и цвет товарищей нет», — важно вещает Костя. У него хватает мозгов не устраивать Кате концерт, во-первых, за потраченные впустую деньги, потому что «из ничего» стоит столько, что можно было бы неделю кормить обычную семью вполне питательно и сытно; во-вторых, за вечернюю голодовку, потому что миской салата с экзотическими ингредиентами невозможно наесться здоровому мужику.

Впрочем, на Катю тут можно было бы не катить бочку — Катя за здоровый образ жизни. Во всяком случае, в части того, что касается хотя бы питания. Чтобы без всякого там холестерина. И прочей жирной колбасы, которая сокращает жизнь. Катя читает журналы и подчеркивает нужные места. И четко следует инструкциям. Например, в каждом журнале написано, что женщина обязательно должна интересоваться у своего мужчины, как он провел свой день. И Костю это так умиляло — Катины расспросы. Он доверчиво пытался ей подробно рассказывать, а получалось, что проживал по новой все неприятности рабочего дня. Пока Катя не наткнулась на статью, в которой автор настоятельно советовал не позволять своему мужчине застревать на прошлых неудачах. И если получается, что день — сплошные неприятности и неудачи, значит, нужно мужчину переключать. Катя переключает и сама уже рассказывает, как она провела день. «Представляешь, звонила Милка. И знаешь, что ее Виталик отчебучил…» Косте про Милку и Виталика слушать неинтересно. На перипетии Милкиных отношений с очередным Виталиком Костя смотрит как на возню детей в песочнице. Да, именно так. Катю он воспринимает чуть ли не как свою ровесницу, а ее друзей — как сборище недоумков. Катины друзья — как раз почти ровесники его дочери Аньки. Или почти ровесники. У Кати триумф молодости, двадцать пять лет — против Костиных сорока. Костя пытался говорить с ней сюсюкающим голосом, как врач у постели больного — ну, как у нас дела, как мы сегодня себя чувствуем. Но Катя сразу резко перебила его попытки стать для нее папиком. Никаких таких обращений вроде «малыш», «зая» и «мышка». Ну, разве иногда, редко, под настроение. «У меня имя есть — Екатерина! — отрезала Екатерина, когда ей только-только исполнилось двадцать два. — Мне уже целый год спокойно водку можно покупать в магазине!» «Зачем тебе водка?» — испугался Костя. «Как зачем? — удивилась Катя. — Водкой очень хорошо протирать зеркала. Спирт же…» — «А, зеркала… Ну да, ну да».

Костя водку не пьет, пива бы он выпил, но Катя вообще не пьет спиртного. «Не люблю, — пожимает плечами, — ни пива, ни вина, лучше литр хорошего сока выдуть. Эффект такой же, весело и голова не болит». Ни даже этих коктейлей в баночках. Можно сказать, что Косте дико повезло — и умная, и красивая, и добрая. Хотя все это можно сказать и о Костиной бывшей жене. Тоже умная, тоже красивая, тоже добрая. Только небольшая поправка — красивая, умная и добрая… сорока лет. Катю здесь винить нельзя — никого она из семьи не уводила. Костю из семьи увела совсем другая женщина. Роковая, получается, Ира. Фам фаталь.

Кстати, роковые женщины — не обязательно красавицы. Как раз наоборот.

Красавицы — спокойные в основном. Настоящие красавицы. Им же не надо всему миру что-то вечно доказывать, живут себе и живут, наслаждаются своим отражением в зеркале и восхищением в глазах окружающих. А роковые — это комплексы. Неуверенность страшная в себе, страх, что кто-то заметит толстые бока или кривоватые ноги. Вот и приходится всех накалывать. Ладно, чего теперь? Ира да Ира, все в прошлом. Посмотреть — ни кожи, ни рожи. А гонору… И зайдет, и выйдет, и если скажет что, то с подтекстом. И ни одного близкого человека рядом. Только свита. И напряженные лица окружающих при одном только упоминании ее имени. Ни одного доброго слова за спиной. А Костя попался. Ира морочила ему голову лет пять-шесть. Даже с Костиной женой познакомилась, сама вышла на нее, назначила встречу и все сообщила. Все подробности. Маша, конечно, выперла его из дома в тот же вечер. Костя слонялся по съемным квартирам, хандрил, психовал, таскался за роковой Ирой как привязанный. А она — то разведусь с мужем, то не разведусь с мужем. Муж у нее был. Какой-то неизвестный лично Косте, пожилой и обеспеченный. И все тянулось и тянулось. Пока, наконец, он случайно не подвез Катю. Она стояла на остановке, лил дождь. А Катя ведь даже не голосовала, а он хорошенько и не рассмотрел ее вовсе. Просто пожалел — стоит девчонка и ждет, когда придет последний троллейбус. Без зонта и в босоножках. Довез до дома, высадил у подъезда. А потом долго еще чувствовал радость от воспоминаний — эти мокрые спутанные волосы, это лицо, промытое дождем, ее необыкновенная какая-то веселость, как аромат от цветущей черемухи. Спустя месяц решил устроить ностальгическое путешествие — и в половине одиннадцатого вечера подъехал к той остановке. Так все чудесно — она! Стоит и улыбается, узнала. Приняла как должное — и то, что разыскал ее, и спросил насчет планов на завтра. Только смеялась — почему он решил караулить ее на остановке, а не рядом с домом, подвез же ее до дома?! И понеслось.

Ира не поверила своим ушам, когда ей позвонила Костина бывшая жена и радостным голосом сообщила о появлении в жизни Кости нормальной женщины. Сколько лет этой нормальной женщине, Маша тогда не знала, потом узнала, загрустила и замолчала. Если она еще находила силы для возмущения, когда узнала про Иру, то сейчас силы кончились. Зато Ира встрепенулась, скандалила, угрожала и устраивала истерики. Но какие скандалы, если Костю ждет молодая Катя и они идут в кино! Или в театр! Или на выставку в настоящий музей! Костя и в музее-то никаком раньше не был. И в театре не был… А тут получается, что он в курсе всего самого интересного, что происходит в городе. Даже гардеробом новым обзавелся — все кашемировое, чистошерстяное и стопроцентный хлопок.

Купил новую обувь — все сплошь замшевое. Молодой такой стал. «Молодящийся», — устало заметила его бывшая жена Маша, когда встретила его случайно на улице. Но Костя знал, что Маша говорит так от обиды: «Ну, я же не виноват, что так счастлив!» Ира буянила где-то с полгода, не оставляла в покое.

Предприняла несколько попыток встретиться с Катей, но Катя мягко от встреч отказывалась.

Наконец, Ира прибыла лично. Но Катя смотрела на нее с вежливым любопытством, не более. А когда Ира особенно разошлась, Катя подала ей стакан воды и сказала с сочувствием: «Вы бы поберегли себя, все-таки возраст. Давление шарахнет, и, не дай бог, инсульт. За вами хоть есть кому присмотреть? Дети, внуки?» Ира тогда глупо расплакалась, а Катя спросила: «Может, врача?»

Зато Костя летал на крыльях. Летал и летал. А потом… А потом заскучал. И от выставок, и от премьер, и от полезной еды, и от неудобных костюмов и рубах — когда сплошь кашемир, чистая шерсть и стопроцентный хлопок. Захотелось влезть в старые синтетические треники и стоптанные кроссовки, купленные сто лет назад на «шанхайке». Захотелось жареной картошки с мясом, большой кружки сладкого чая. И пирогов! С капустой! И немножко, ма-а-а-ленькую кружку пива.

Ну, а потом Катя сказала ему, что она выходит замуж. «За меня?» — кисло пошутил Костя. Катя собирала его вещи — замшевые туфли, кашемировый пиджак, чистошерстяной джемпер и хлопковые рубашки. Костя взял сумку. Катя деловито поинтересовалась: «Вызвать такси?». «Я на машине», — гордо вскинул голову Костя. Хотя они оба знали, что его машина вторую неделю в ремонте. Он шел со своей сумкой через двор, спиной чувствуя взгляд Кати ему в спину. Перед поворотом он оглянулся, посмотрел на окна — никакой Кати там не было. Костя, сгорбившись, поплелся к остановке. Потом он болтался по квартирам приятелей, пару недель жил на даче бывшего одноклассника. Потом попал в больницу, упросил участковую врачиху дать ему направление на госпитализацию.

Настаивал на том, что у него язва желудка. Врачиха видела, что мужик точно не в себе, поэтому пожалела, пошла навстречу. В больнице его обследовали, брали анализы, кололи витамины, а он все жаловался, жаловался, надоел всем. Каждый день приходила Маша, приносила протертые супы и куриные котлеты на пару, изредка приводила с собой дочь. Но больничная обстановка и хныкающий Костя быстро наводили на нее скуку, и после обязательного «Привет, папочка, как ты, папочка» дочка Аня смотрела озабоченно на часы, придумывала наспех какие-то неотложные дела и смывалась. Сунет пакет с апельсинами и убежит. Костя тихо и значительно говорил, что при его язве ему нельзя никаких апельсинов. Потом пришел врач и сказал, что нет у Кости никакой язвы и никакого гастрита нет. Значит, ему показана обычная еда. После выписки Костя поехал в свой бывший дом. Это как-то само собой подразумевалось — когда он вышел из больницы, его встретила Маша. Она уверенно вела его машину, забрала, наконец, из ремонта. Он походил по квартире, вышел на балкон, поздоровался с соседом.

— Маш, а где мои синие треники? — крикнул он в сторону кухни.

— Посмотри в шкафу на нижней полке, — сразу откликнулась Маша. Она чистила картошку, в сковородке жарилось мясо. И на всю квартиру из духовки несся запах пирога с капустой.

— Маш, я в магазин схожу, так пива хочется, доктор сказал, что немножко можно. Больше ничего не надо?

И они вдвоем стали составлять список, что нужно купить. Магазин же близко, тут, за углом.

Загрузка...